зудят, голова и ребра пульсируют, лодыжка взрывается болью всякий раз, когда я шевелю ею, и все эти физические муки – наказание мне: ведь я, пребывая в душевном раздрае от потери Кью, ужасно запустила себя – и даже не заметила, что ношу под сердцем ребенка. Его ребенка. Глория и Би забрасывают меня вопросами: почему я сама не догадалась? неужели я не заметила, что месячные не пришли? неужели не было никаких симптомов? Ответы, ясное дело, должны быть следующие: «Потому что мой муж убил себя. Нет, потому что я была в стрессе от самоубийства мужа. Да, я много блевала, но списывала это либо на горе, либо на спиртное, которым пыталась заглушить боль от самоубийства мужа».
Близкие переговариваются, но их слова проплывают надо мной как облака. В конце концов, о чем вообще можно думать, когда вашу пригодность в качестве родителя ставят под вопрос еще до рождения ребенка, отчего вас терзает едкий стыд? Жена-то из тебя вышла паршивая, говорит мой внутренний голос, очень похожий на голос Аспен. Каковы шансы, что из тебя выйдет нормальная мать?
Ни в одну из существующих на свете книг о самоубийствах и беременности (никак не связанных друг с другом) никто не додумался включить главу о том, как быть, если ваш муж свел счеты с жизнью, а вы несколько недель спустя обнаружили, что носите его ребенка. Ничего подобного не должно было случиться. Младенцы должны вызывать чувства посильнее безразличия. Но именно ее, эту самую пустоту, я сейчас и ощущаю.
Падение вновь приковывает меня к кровати, моя лодыжка покоится на стопке подушек, и когда Би спрашивает, как я себя чувствую, я признаюсь ей в двойственности своих переживаний. Впервые кто-то задал мне этот вопрос, и ответом на него я удивляю даже себя саму.
– В каком смысле не понимаешь? – Би складывает мое постиранное белье.
– В буквальном. Я не понимаю, что за чувства испытываю. Еще сутки назад я не была беременна. А теперь вот беременна. Это слишком.
– Велик шанс, что ты и вчера была беременна.
– Ты лучшего момента придраться к словам не нашла?
Би играючи справляется с натяжной простыней – проклятием любого, кому приходится складывать белье.
– Детка, это ведь не просто ребенок. Это ребенок Квентина.
– Я в курсе. – Внезапно все вокруг меня вспомнили, как произносится имя Кью.
– Я думала, ты будешь рада.
– Извини, что разочаровала.
Би подхватывает корзину с бельем и выходит из комнаты. Судя по всему, недостаточно просто принять эту беременность как факт. Я должна радоваться. Ребенок. Последняя ниточка, ведущая к Квентину. Ма захочет, чтобы все мы собрались на благодарственную молитву. Но одна лишь мысль об интерьере детской вселяет в меня ужас.
По правде говоря, чувствую я себя абсолютно так же, как до вчерашнего открытия: израненной изнутри, будто все мои органы, да что уж там, мою душу проволокли по битому стеклу. Я не ощущаю, будто стала ближе к Кью. Единственное отличие от предыдущего дня – у меня появились внешние раны в дополнение ко внутренним. Я поворачиваюсь набок. Лодыжка протестует и пульсирует болью, я морщусь. Еще одна новость: срываться мне больше нельзя. Мне, девчонке, что когда-то пряталась в школьной библиотеке. Никакого больше алкоголя, никаких таблеток – ни от бессонницы, ни от тревоги, ни от боли, ни от чего, – и меня поражает, что именно от этого осознания к глазам подступают слезы.
В тот день хрупкая материя повседневной рутины разошлась по швам. Глории пришлось торчать на работе допоздна, Алекс был в гостях у брата, который недавно переехал в Нидерланды, а няня Тесс заболела. Все родные оказались заняты, и Элли с Беном достались нам с Кью. Я позвонила Квентину и забормотала скомканные извинения, как только он взял трубку, но Кью тут же их все отмел.
– Ева, успокойся. Ты на работе, да? Я их заберу.
– Точно?
– Я люблю тусоваться с этой мелюзгой.
Он не соврал. Элли и Бен извлекали из Кью нежность, которую он берег исключительно для них. Даже когда все остальные в какой-то момент уставали от навязчивого любопытства Бена и девчачьего перфекционизма Элли, Кью расчехлял свой резервный запас терпеливости и окутывал ею детей. Они тоже любили его – высокого чудаковатого дядю Кью.
Учебный день закончился полчаса назад, но Кью по-прежнему был недоступен. Из садика позвонили сначала Глории, потом Алексу, который, преодолев легализованный дурман, позвонил уже мне. Вечером Кью явился домой с квадратными от ужаса глазами – мы к тому моменту успели умять половину ужина, состоявшего из сладкой картошки фри.
– Ева. Я… – начал было он, но дети ринулись к нему, и их вопли радости заглушили мое «не утруждайся».
К середине диснеевской «Головоломки» глаза у детей начали слипаться, а носики – клевать. Элли, наша любительница следовать правилам, переоделась в пижаму и отключилась через считаные минуты, предварительно попросив меня подержать ее за руку, пока она не уснет «крепко-крепко», потому что иначе защита от монстров не активируется. Кью, укладывавший Бена, читал ему сказки одну за другой – у малыша открылось второе дыхание, которое иногда находит на вас, стоит только сменить дневное облачение на одежду для сна.
– Так, все, бунтарь, – услышала я голос Кью, – еще одна – и спать. Скажи «уговор».
– Уговор! – пискнул Бен. И поудобнее устроился на коленях у дяди.
Три часа спустя Кью ушел за «Панадолом», а я вступила в переписку с Глорией. Ни с того ни с сего у Бена начался жар, и малыш, пылающий, горько рыдал у меня на груди, дрожа всем своим тельцем. «Мы справимся, – уверяла я сестру. – Поспи немного, я тебе позже напишу». Бен не успокаивался и отказывался ложиться спать. Я носила его по дому, напевая колыбельные на игбо, а он все хныкал, и, когда у меня устали руки, я передала малыша Кью. Я устало наблюдала, как Квентин наматывает круги по второму этажу, придерживая затылок Бена, и, когда Кью, красноглазый, в конце концов возник на пороге нашей спальни, я кивнула ему. Он уложил Бена в нашу кровать, и через минуту малыш уснул.
– Ты как? – спросила я. Вытянув руку над спящим ребенком, я поворошила волосы Кью.
– Задолбался, – ответил он и покосился на незваного гостя в нашей кровати – не услышал ли тот ругательство. – Прости. Я слажал.
– Ты здорово с ними справляешься. С ним.
– Все иначе, когда знаешь, что дети у тебя не навсегда, согласись? – Мы улыбнулись друг другу. – Но мне жаль, что Бен заболел. Он совсем кроха.
– Бена завтра лучше оставить
