— Ну, — спрашивает, — сама-то сумеешь? — Юла кувырк на бочок. — Что-то ты, я гляжу, неразговорчивая. Меня, что ли, напугалась? Так не бойся. Я же не серый волк.

— А она у нас, — Евдокия голос подает, — вовсе не разговаривает. Немая с рождения.

Стою — сердце полоснуло.

— Так уж, — он-то улыбается, — немая… Немые-то — не слышат. А она и слышит все, и понимает.

— Понимает, ой, понимает, — подхватываю. — Даже книжки французские понимает. И передачи по радио…

Говорю, говорю — голос торопится, будто опоздать боюсь. Сюзанночка юлу с полу взяла. Бочком и — к себе. Вот, думаю, змея Евдокия, или Гликерия забыла передать… В комнату заглянула.

— Ты, — говорю, — здесь пока побудь. А я тебе блинков принесу.

Стул придвинул.

— У нас, — на старух смотрит, — в деревне малец был, постарше меня. Молчал все. Тоже болтали разное: дескать, немой. Лет до семи молчал, а потом ничего, разговорился. Подрос, выровнялся — пионером стал. В войну погиб, правда. А так бойкий вырос. Это он в детстве напугался: раскулачивать их пришли. Зимой на снег выгнали, а потом разобрались — признали середняками. Вот я и говорю: бывает, напугается, а потом и проходит.

Евдокия вскинулась вся:

— Ей-то с чего пугаться? Нас никуда не выгоняли. Тихо живем.

Гликерия сидит — глаза отводит. Головой покачала — ладно, думаю, после с тобой разберусь.

Выпили, закусили — блины подаю. Гликерия один подцепила — чует кошка…

— Что ж вы так, — говорю, — Гликерия Егоровна, или аппетиту нету?

— Да какой, — отвечает, — аппетит — в мои-то годы…

— Ох, — Николай головой покрутил, — вкусные блинки. В наших краях на обед не пекут. Глупый народ, суеверный — блины, говорят, на поминки.

— В деревне-то, — отвечаю, — конечно. У нас тоже — на поминки. В городе — другое дело. Обычаи не соблюдают.

— Вот, значит, — обращается, — Евдокия Тимофеевна. Хорошую дочь вырастили. Работящая, скромная, на производстве ее уважают. Я вот тоже…

Батюшки, сообразила. Он же за матерь ее почитает. На Евдокию покосилась. Кивает. Молчит. Ну и ладно. Оно и лучше. Чего зря болтать… Я других-то — по имени-отчеству, а к ней — так, без имени: вы да вы.

— Этот-то парень, который молчал, когда уж говорить начал, забыл, что раньше было — ну, пока немой. И взрослый уж вроде, а напрочь из головы вылетело. Вот я и думаю: неужто немота действует? Пока молчишь — и памяти нету?.. Наверное, ведь так… Ох, — вспомнил, — дразнили его потом: «Ну-ка, Минька, расскажи, как тебя раскулачили? Помнишь?» Озлится весь: не было, орет, этого, не было! Не помню! Середняки мы. Так и дразнили его — Середняк.

— А вы, — Евдокия не утерпела, — из бедняков, видать?

— Мы-то — да, — подтверждает, — отец мой из первых записался.

— А чего ж, — спрашивает, — сами в колхозе не остались? Как бы хорошо…

Ариадна глянула коротко — головой покачала.

— Да чего ж, — нахмурился, — хорошего… В городе-то лучше. Вон Петр соседский в армии отслужил — в Москву подался. Приехал. Подарков навез: матери — ситцу, платок еще. Туфли сестре. Хвастал: комната, мол, своя. Зарплату дают деньгами. Мать послушала-послушала, а мне как раз в армию идти… Ладно, — брови сдвинул, — болтаю больно… Давайте за здоровье ваше выпьем: долго живите, не болейте. И чтобы дети ваши здоровыми были да вас радовали.

Евдокия прямо смотрит.

— Хороший тост, — говорит. — Грех за него не выпить.

Николай выпил, отставил аккуратненько. Другие-то не стали. Гликерия одна пригубила.

— Ой, — я-то хватилась, — пойду блинков ей отнесу — обещала.

Сюзанночка юлой забавляется. Крутит-вертит, лошадка так и бежит. Пригляделась я, надо же: хитро придумали — лошадка эта еще и скачет, вроде по кочкам.

— Ну, — спрашиваю, — понравился подарок?

Глянула на меня: глазки востренькие, понятливые. Неужто, думаю, и про юлу эту не вспомнит? Ну и пусть не помнит — лишь бы заговорила…

Покушали. Николай поднялся.

— Спасибо, — благодарит, — хозяюшка. Все очень вкусное. Может, комнату свою покажешь — поглядеть.

Евдокия губы поджала:

— Так ребенок там. После обеда спать ложится. Вы уж тут, в кухне побеседуйте. А мы пойдем — тоже приляжем.

Посуду убрала — села к столу.

— Да, — Николай говорит, — мамаша у тебя строгая — генерал. С такой-то не разгуляешься. А эти, другие, сестры ее? Меж собою очень похожи.

«Чем же они, — думаю, — похожи?»

А сама отвечаю:

— Ага, вроде того.

Сидим — он руку-то мою взял. Приятно мне, только слышу — шаркает кто-то. Руку вырвала — сижу. Гликерия в кухню выходит: «Водички, — говорит, — попить. После винато — жажда». Нацедила — ушла.

Стихло вроде. Он только-то потянулся — снова шаги. Евдокия дверь открывает.

— Уложила, — говорит. — Только не уснет никак — беспокойная чего-то. Пойду рядом посижу.

— Ну, — Николай встает, — и мне пора. Завтра на работу — лечь пораньше.

В прихожей прощаемся.

— Я ведь тоже, случается, по матери скучаю. Она у меня строгая. А потом — не-ет, думаю… На свободе-то веселее…

Ушел. Посуду взялась мыть. Вольно? им на свободе веселиться… А тут — вертишься день-деньской, вроде лошади этой. По кочкам да по кочкам… Смахнула слезу.

Гликерия телевизор смотрит — удивляется:

— С утра вроде показывали… Гостя этого.

— Утренний, — Ариадна поправляет, — из Польши был, а этот — из Венгрии.

— Да черт их всех разберет, — Евдокия ворчит, злится, — по мне, так все на одно лицо…

— Ну как же! Поляки за нас воевали. А венгры — за немцев.

— Теперь-то, гляжу, разъездились… В войну надо было.

— А я вот чего слышала, — Гликерия робеет. — Будто бы за границей лучше нашего жили — до войны.

— И немудрено, — Евдокия откликается. — У них, небось, ни революции, ни Гражданской — чего им не жить?

— Вот… — Гликерия ободрилась. — Мне Василий безрукий рассказывал, который у Никольского.

— Помню его, — Евдокия кивает, — в домино играл… Руки-то — по локоть вырваны, так он культяпками наловчился. Еще и зубами помогал.

— Вот-вот, — обрадовалась. — Войну в Чехословакии заканчивал. Ох, и восхищался ихней жизнью. «Там, — говорит, — заводы обувные — Бати». То ли кличка такая, то ли фамилия у них — не поймешь… «Знатную, — говорит, — обувь шили. Офицеры, кто пошустрее, хорошо запаслись — все под чистую выгребли, а я вот, — жалел, — дурак. Руки на войне потратил, а они вона когда бы сгодились. После победы…»

— Дурак, — Евдокия соглашается, — и вправду дурак болтливый… Вот их из города и выслали. Теперь уж помер, небось…

* * *

За мешками на склад иду — Зоя Ивановна навстречу: «Вот, — говорит, — Беспалова. Хорошо, что попалась. В