Я начинаю дремать, свернувшись калачиком и положив голову на грудь Тео, когда меня будит его сердитое бормотание в адрес телевизора.

– Да ё-мое, Том, – говорит он.

– М-м-м? – сонно мычу я.

– Он же выставляет себя дураком.

– Э-м-м.

– Братишка, ты ей не нравишься, смирись уже! – говорит Тео телевизору.

Я улыбаюсь про себя и проваливаюсь в дрему.

Когда я просыпаюсь, в комнате тихо. Тео нет, а я укрыта одеялом. Понятия не имею, сколько времени прошло, но чувствую себя прекрасно отдохнувшей. Я потягиваюсь, зеваю и устраиваюсь поудобнее, когда домой возвращается Тео с двумя большими пакетами покупок.

– Привет, ангел.

– Привет, – мурлычу я с дивана.

Он смотрит на меня с улыбкой, затем подходит и присаживается передо мной на корточки.

– Я тебя люблю, – говорит он внезапно.

– Я тебя тоже люблю, – отвечаю я.

– Правда люблю, – добавляет он.

Происходящее кажется немного сюрреалистичным, почти как во сне. Ощущение такое, будто я всплыла на поверхность. Но откуда? Не знаю.

Тео нежно целует меня в лоб, затем и в губы. Его рука гладит меня по волосам, и я с улыбкой прижимаюсь к ней головой.

– Ты прямо как кошечка, – смеется он и идет разбирать покупки.

Мы вместе готовим ужин, включив музыку на всю громкость и танцуя друг вокруг друга от столешницы к плите и мойке; мы даже исполняем медленный танец, пока варятся брокколи, затем вновь садимся есть за стол, на этот раз при свечах и с бутылкой вина.

После ужина мы опять смотрим фильм, потом я ложусь в кровать с книгой, а Тео готовит одежду на завтра – его начальник написал, что трубу починили и всех ждут на рабочем месте.

Приняв душ, он ложится в постель и притягивает меня в объятия.

– Тео?

– Да, ангел?

– Я отлично провела день.

Его глаза закрыты, на губах появляется нежная улыбка.

– И я.

– Можно в ближайшее время его повторить?

– Разумеется.

Даже не знаю, что мне так понравилось в этом дне: он был вполне обыкновенный, разве что совершенный.

В постели

Мысли. Поглощают дни. Проглатывают их целиком. Свет меркнет. И вдруг ты уже заходишь в дом. И вот она я: где ты меня и оставил, в простом розовом халате. И с растрепанным хвостом.

– Ты поужинала, ангел? Я не голодный, поел в кафе. Как писалось сегодня?

– Хорошо.

Всегда хорошо.

Не важно, что принес день. Не важно, пришло (иль не пришло) ко мне вдохновенье. Не важно, сколько вокруг выросло стен. И что через них не проникает ни свет, ни жизнь, лишь только падает тень. Или же это рассол? И мысли просто солятся в нем? Плавают там, консервируются. Навечно сохраняя сомнение, что ты еще мой.

Ты ведь мой?

Не знаю. Сложно сказать.

«Пора признать, я в аду», – проносится в голове по нескольку раз в день.

Я тебя люблю. Вот в чем дело. Но как тому аниматору, выступающему перед именинником, которому на него плевать, мне тоже можно грим и фальшивую улыбку убрать. Жалкое зрелище. Несмешное. Гадкое.

Я тебя люблю. Вот в чем дело.

Интересно, о чем ты думаешь, возвращаясь домой? Наверняка замечаешь мой неопрятный вид, и тебя тошнит. Вероятно, поэтому по вечерам ты вечно где-то пропадаешь. И все чаще еще до рассвета исчезаешь. Знаешь, я понимаю: если бы могла, сама бы ушла. Но у меня выбора нет: себя не оставишь.

Возможно, мне нужна помощь или…

– Дай мне пульт, ангел.

– На.

Не помню, что мы смотрим.

Не помню и того, как чувствовала себя перед тем, как меня накрыла эта волна.

Ты уходишь на работу, а я схожу с ума и падаю, пока не достигаю самого дна.

Как писалось сегодня?

Никак.

Ни сегодня, никогда.

А без слов – кто я? Органы, втиснутые в костяную клетку. Руки, ноги, кожа и скелет.

Сердце гоняет кровь. Мышцы двигают кости. Кожаный мешок, который я таскаю с места на место. Существо, которого человеком назвать – слишком лестно.

Глупый механизм, не способный постичь, в чем смысл этого мигающего, мерцающего мига под названием жизнь.

Не в силах жить, боюсь остыть. Моя мать пустила по венам вино, а я пустила чернила, и теперь чертовы чернила не хотят течь.

Вот бы просто лечь и перестать чувствовать.

Уже два месяца мы с тобой не целовались. И друг друга не касались. Слушай, я понимаю, меня сейчас сложно любить. И в постели мне не удается себя должным образом проявить. Но, по-моему, все было бы у нас хорошо, если б мы только могли все обсудить…

– Я устал, малыш. В другой раз. И мне завтра рано выходить.

Мысли. Поглощают дни. Проглатывают их целиком. Свет меркнет, и я размышляю… Так о чем? О нас с тобой, два года назад. Или же три? Все сбилось в сплошной ком. Без разницы. И все-таки что-то меня цепляет. За распустившиеся края. И тянет. Резкий рывок. К некоему моменту нашей истории. Мелкому или крупному. Но всегда неизменному, сколько бы ночей я ни пыталась переписать или стереть совершённое. Или то, что мы не сумели создать и разглядеть.

Воспоминания.

Как стайки сизых рыб, они воздух ртом хватают. От чешуи блики отражаются, когда они за свободу сражаются.

Так и хочется взять наждачку. И начать работу.

Вверх-вниз.

Вверх.

Вниз.

Пока от меня не останется ничего. Только плавные края. И закругленные углы.

Мы лежим в ночи, мы немы. Ты спишь. Я – нет. Смотрю на твои расслабленные черты. На сияющую кожу. И лужица тени над верхней губой. Проходят часы. Ночь начинает бледнеть, новый день – наступать.

«Мне полегчает, – думаю я, – только бы поспать».

Тела

Я лежу в кровати без сна, когда звонит телефон. Тео. Не отвечаю. Через пару минут перезваниваю.

– Ты напился? – спрашиваю, едва он берет трубку.

– Нет.

– Надоело меня игнорировать?

– Я тебя не игнорировал, – возражает он.

– Да неужели?!

Молчание.

– Бабушка умерла. – Голос Тео немного срывается, он шмыгает носом.

Я резко сажусь и включаю лампу.

– Ох, милый, мне так жаль…

Последний раз мы разговаривали в Париже, где у него была командировка, а я решила порадовать его неожиданным визитом. Сказать, что затея провалилась, значит ничего не сказать: теперь я даже не уверена,