Наконец, я уснул и тут же увидел сон. Всё было как наяву. Приснилось мне, будто я снова в Казани, перед самым уходом на фронт – на душе и радостно, и беспокойно. Бегу к Муслиме, смотрю на её окно. И тут она, словно того только и ждала, распахнула его мне навстречу. Я машу ей рукой – иди сюда, мне нужно сказать тебе что-то. Муслима выбегает во двор, я со всех ног кидаюсь к ней и, не переводя дыхания, выпаливаю:

– Муслима, я на фронт ухожу!

Она вздрагивает и поднимает на меня широко раскрытые глаза. А я тороплюсь выложить всё:

– Ты не бойся, Мунир со мной будет. Ничего с нами не случится, а фашистам достанется от нас. Вот увидишь.

– Пожалуйста, не говори так, Малик. Война – это же… Ты посмотри, сколько раненых везут к нам в госпиталь. Так жалко их, – произносит Муслима.

Вижу по её глазам, она не верит мне. Всё, что я говорю, кажется пустым бахвальством. Как, какие слова найти, чтобы поверила?

– Я ведь на самом деле ухожу, – повторяю я тихо. – Вот, пришёл проститься…

Кажется, поверила.

– Когда? – спрашивает дрожащим голосом.

Муслима впервые берёт меня под руку, и мы направляемся в ближайший сквер. На улице светятся огни, много прохожих. Муслима вытирает глаза.

– Не надо, не плачь, Муслима, – утешаю её, – пусть лучше враги наши плачут.

Девушка смотрит на меня, и в глазах у неё слёзы. Она словно берёт с меня клятву. И я клянусь ей победить врага. Я серьёзен, как не был ещё никогда, чувствую за свои слова большую ответственность. Здесь, в тени сквера, мне открылось в жизни нечто такое, о чём раньше не догадывался. Началось моё перерождение, окончательно разобраться в котором я смог в огне войны.

Сон мой странным образом переплетался с явью. Я будто и не спал вовсе.

Мы действительно простились в сквере. В тот вечер я окончательно убедился, что Муслима – родной мне человек, что она нисколько во мне не сомневается, и ничто нас не разделяет. Но я всё равно боялся притронуться к её рукам, словно прикосновение могло осквернить их.

Возможно, подобная щепетильность большого и грубоватого на вид парня кому-то покажется смешной. Что это за мужчина, скажет он, если не может, как медведь, сгрести девушку в объятия? Признаться, такие люди внушают мне брезгливость. Что понимают они в истинной любви? Муслима для меня была воплощением чистоты.

В тот вечер мы долго сидели на лавочке, разговорам и мечтам, казалось, не будет конца. Завтрашний день, отъезд – всё вылетело из головы. Мы плыли в розовом тумане. Как это прекрасно! Муслима рядом. Она положила мягкие руки на мои ладони. Положила сама, а я, переполненный нежностью, не смею пошевелиться, их тепло кружит мне голову…

5

Это будни разведчиков: мы пробрались в тыл врага и взорвали склад с горючим. В темноте ночи пламя взвилось под самое небо, вокруг сделалось совсем светло. И тут застрочил пулемёт. Фашист то ли видел нас, то ли стрелял «на бога», только командир оказался ранен. Увидев, что он упал, я подбежал к нему. Лейтенант хрипел. Я расстелил плащ-палатку и крикнул подоспевшим товарищам:

– Возьмитесь вчетвером!

Раненого положили на плащ-палатку и, ухватив её за углы, бросились в ближайший кустарник. Там я быстро перевязал лейтенанта. Он был ранен в грудь. Выдержит ли до своих? Он пытался сказать что-то, но понять его было невозможно. Я стал за командира. Товарищи смотрели на меня, ожидая приказаний. Предстоял обратный путь лесом, десять километров. Пламя, осветившее округу, для гитлеровцев сигнал. Теперь дороги будут заблокированы их солдатами, нельзя терять ни минуты.

– Панкратов, вперёд! – скомандовал я.

Четыре минёра-разведчика с раненым командиром идут следом. Мы с Муниром прикрываем их сзади. Бежим, то и дело оглядываясь. Хотя мы в лесу, на лице Мунира я всё ещё вижу отблески пожара, оставшегося далеко позади. У Мунира блестят глаза, он настороженно шныряет ими по сторонам. Пробираемся чащей, здесь легко потерять из вида идущего впереди. Четверо с раненым не могут пройти где попало. Вся надежда на Панкратова, он знает этот лес. Мы в восьмидесяти-ста километрах от Москвы. Места эти – дачное Подмосковье.

Выбились из сил. Товарищи, нёсшие раненого, менялись то и дело. Один я не подменял их. Чутко прислушиваемся к каждому шороху, в случае чего, оружие наготове. Хорошо ещё, немцы не преследуют. Видно, пошли в другом направлении. А лейтенант не проявляет признаков жизни. Неужели умер? Но мы всё равно не оставим его. Он был хороший человек, бесстрашный разведчик. Я то вглядываюсь вперёд, то оборачиваюсь назад: в небе всё ещё полыхает зарево. Это ободряет нас: пламя будто исполняет танец нашей мести.

Благополучно возвратившись в свой батальон, мы сдали лейтенанта на попечение санитаров. Я отправился в штаб с докладом.

Несколько дней после этого нас не беспокоили. Вместо раненого лейтенанта прислали другого командира. Это был человек нашего же батальона, лет ему тридцать пять, немногословен, светловолос, на нас смотрит немного свысока. Мне он не очень понравился. Но в разведке человек узнаётся только после того, как побываешь с ним в деле.

Была минута затишья. Мы сидели на переднем крае в траншее. Телогрейку на плече Мунира будто прокусил кто, из дыры торчит вата. Я трогаю его за плечо.

– Ты чего, Абрек, щупаешь меня? – смеётся Мунир. – Щупай, не щупай, всё равно это я.

– Ещё немного – и в голову могло попасть, а? – говорю я.

– До самой смерти ничего не случится, на мне же каска стальная!

– Ты бы, старший сержант, не Мунира, а фрица вон пощупал, – Панкратов качнул головой в сторону врага. – Мы-то в порядке, а как он?

Панкратов приподнялся и стал наблюдать за немецкой обороной.

– Какой-то выродок там то и дело высовывается из окопа, – сказал он. – И чего ему надо?

Немецкий окоп был далеко, из автомата не достать. У солдата, сидевшего на дне окопа, я взял винтовку, приложился и выстрелил. Голова фрица больше не показывалась.

– Вот это дело! –