Нарядила. Губами шевелю. Ну и пусть не слышно. Они же у меня мертвые — все, небось, слышат.

Жили-были отец с матерью, и не было у них бабушек, а была только девочка маленькая. Та, что в зеркале. Другая. Жили они хорошо и счастливо. Мать с отцом умоются, причешутся и на работу идут, а девочке наказывают: ты, говорят, лоскутков подбери, платьев разных сделай, чтобы всем как следует нарядиться. Вот они с работы возвращаются, а у ней уже все готово — и костюмчики, и пальто, и платья…

В прихожей шум какой-то. Выглянула, а бабушка Евдокия машет:

— Сиди, сиди, неча тебе выглядывать. Телевизор привезли. Наладят, включат — тогда уж…

Коробка большущая, сто комнат в ней поместится. Мама с дядькой чужим тащат — схватили с двух сторон. Мама палец во рту сосет. «Ну, — дядька чужой спрашивает, — куда его нести?» — «А туда вон», — рукой показывает. Значит, к бабушке Евдокии…

Вот они домой придут, переоденутся и кушать садятся. Стол у них большой, там, на том свете, — стоит посреди комнаты. А на столе тарелки, блюдца всякие. Суп в кастрюльке. Сковородка с картошкой. И готовить совсем не надо. Все бумажное у них, вырезанное: кушай сколько хочешь.

Ой, спохватилась. Суп-то они не кушают. Зачем им — суп? У них конфеты шоколадные — в красной коробке. Коробка не простая, волшебная: берешь из нее, кушаешь, а все равно полным-полно.

Вот пообедают они, чаю напьются и идут. Только руки забудут вымыть. А на улице фея злая дожидается, караулит. Как увидит руки их шоколадные, разозлится, клюкой в землю тычет — извести грозит. «Чего, — шипит, — конфетами вкусными угощаетесь, когда другие суп едят?.. Вот я вас заколдую!»

Заплакал отец, заплакала мать, а девочка их утешает: не плачьте, отец с матерью. Ничего она вам не сделает. Только наколетесь булавкой и уснете — на сто лет. А потом проснетесь, оглянетесь, а злой колдуньи и нету… И никто про нее не помнит, будто и не было совсем. Только комнатки ваши целые — никуда не делись. И девочка ваша. Сидит, дожидается. Снова все заживете…

Булавку взяла, руки им наколола. Кроватка у них широкая — обоих уложила. Вот они лежат, а глаза не закрывают: видно, не хотят спать…

В прихожей ходят, разговаривают. Слов не разобрать, только мама веселая.

Дверь раскрыла — зовет:

— Поди, чего покажу… Такого-то еще не видывала…

Прибежала, гляжу: домик. Впереди окошко стеклянное.

— Ну, — мама говорит, — гляди.

Кнопку нажала — ждет…

Окошко темное. Вдруг огонек вспыхнул, будто искра. Шире, шире… А из домика — музыка. Как же это? Лебеди рядком стоят, крыльями взмахивают…

— Боже мой! — Ариадна руками всплеснула, прижала к груди. — Это же «Лебединое озеро»… Балет…

Платья у них перистые, а на головках — уборы. Стоят, шевелятся. Целая стая. А впереди лебедь белая. Бьется, бьется, сейчас взлетит…

— Поздно, — мама шепчет. — Может, сперва поужинаем, а перед сном еще посмотрим?

— Пусть уж, — бабушка Евдокия заступается, — до конца посидит. Гляди, губы-то как побелели. Будто чудо увидела… Теперь не оторвешь.

— Ну пусть, — мама кивает. — Я в первый раз тоже обомлела. У нас в общежитии стоял. С линзой еще толстой. Через нее плохо видно. Так-то — лучше.

— Что ж это они, — Гликерия глаз не отводит, — балеты все больше показывают?

— Да нет, — отвечает, — разное. По вечерам новости. Комендантша все включала. Ну придешь когда, послушаешь. Только скушно больно. Сидят, читают попеременке. Концерты еще случаются. Бывало, поют хорошо…

Музыка дрожит, движется, в голове сладко…

Женщина нарядная является: «Мы передавали сцены из балета Петра Ильича Чайковского “Лебединое озеро”».

— Ну, — мама встала, — картошка, небось, разварилась. Кончилась передача.

На кнопку нажала: ежится, ежится, искорка одна.

Темно в окошке. Вот она — кнопка… Нажать, опять вспыхнет… Руку отдернула — боязно. На цыпочки встала, зажмурила глаза. Снова будто музыку слышу. Как же хорошо у них… Умрут и превращаются: кто в голубков, кто в лебедей…

* * *

Посуду мою: нет, видно, обиделся. Утром подходит: «Так чего, повезем сегодня?» — «Да я, — отвечаю, — с Сергеичем с нашим все сделала. Он и довезти помог, и подключить».

Весь день работала, а сердце не на месте. И чего человека обидела? Он-то с доброй душой. Сделал да пошел бы, и скатертью дорога. В крайности, объяснить можно: «Так, мол, и так, бабки старые — гостей не жалуют. Считаться приходится, раз семьей живем». Ничего, думаю. Обида — не кость, сглотнется…

Стол вытерла, села, а сама опомниться не могу. Это ж надо… Телевизор ведь купили. В деревне-то с лучиной бывало, а тут — кому рассказать… Не удержалась, девкам в цеху похвастала. «Как же так? — спрашивают. — Недавно записывалась». Растерялась. «Из сборочного, — выдумала, — поменялись: у ней с деньгами плоховато». Надька-ехидна и тут встряла: «А ты, не иначе, разбогатела? Денег девать некуда?» — «Материны, — отвечаю. — Мать пенсию откладывала».

Похвастала, а сама жалею. И чего распустила язык? Ладно, небось, не украла. Я ж не себе — для ребенка.

Таз с гвоздя сняла — вспомнила: Михалыч, мастер наш, рассказывал, будто машинку придумали — белье стирать. Вроде читал он: «Грязное положишь, она и вертится. Глядь, а все чисто». Девки смеются: «Как это вертится? Она что ж — избушка на курьих ножках?»…

А я вот подумала: мало ли?.. Вон Гагарина запустили. Машинку-то — не в космос. Попроще, небось…

На политинформации как объясняли: «Каждый сколько он хочет работает — хоть смену, хоть полсмены. Отработают и в магазины идут. А там — благодать: всего полно. И денег не надо. Деньги тоже отменят — бери сколько пожелаешь». Надька и тут не удержалась: «Как это — сколько пожелаешь? Что ж это будет-то? В один день расхватают. Вон я, к примеру, десять платьев зараз возьму, а еще и туфли… Да не просто так, а, например, чешские. Или венгерские еще. А чего? — девкам подмигивает. — Не имею права?» — «Ты-то, — Михалыч на нее разозлился, — к тому времени сознательная станешь». — «Созна-ательная… — смеется. — Не сознательная, а старая — через двадцать-то лет. Мне ж тогда сорок пять стукнет — зачем мне туфли? Тогда мне и бурки сгодятся. А молодые? Или как? — На девок оглядывается. — Все, что ли, старые будут, при коммунизме?»

А я вот и думаю: с едой-то понятно. Сперва налетят, конечно: и рыбы захочется им, и конфет. Ну наедятся-напьются — больше-то не впихнешь… А потом за одеждой