7

Когда тебе за сорок, похмелье становится особенно мстительным, словно организму уже недостаточно просто прикинуться, что его накачали ядом, и он посылает яростные сигналы по всем нервным окончаниям: «Забыла, сколько тебе лет? Хорошая была идея? Да? Думаешь, ты достаточно молода для таких забав? А КАК ТЕБЕ ВОТ ЭТО?»

Сэм, зажмурившись из-за яркого света и грохота, доносящегося с кухни, отметила, что начала вести воображаемые споры с собственной нервной системой. Она знала: сегодня все равно придется выйти навстречу новому дню с распростертыми объятиями. Ну, или хотя бы потыкать его кончиками пальцев и немного всплакнуть.

– Что, удался вечер?

Перед ней появилась Кэт в атласном бомбере и громоздких черных ботинках и поставила на стол кружку кофе с совершенно злодейским энтузиазмом.

– По… Похоже на то.

– Сядь. А то все потечет по подбородку.

Сэм кое-как приняла вертикальное положение, тихо постанывая от боли в голове.

– Где папа?

– Еще спит.

– Сколько времени?

– Полдевятого.

– О боже, пес…

– Я погуляла. И купила молока. И постирала папины вчерашние вещи. Можно у тебя золотые «гвоздики» одолжить? Я после работы иду протестовать против пушных ферм, боюсь, как бы мои колечки не выдрали, если обстановка накалится.

Сэм покосилась на дочь.

– Это те, которые я сказала не брать ни при каких обстоятельствах? Погоди-ка… В каком смысле «выдрали»? Что?

– От позолоченных у меня чешутся уши. Держи. Выпей кофе.

Сэм сделала первый глоток. Настоящее спасение.

– Неплохой подход к переговорам. Дожимай, пока не может сопротивляться.

– Я училась у лучших. – Кэт лучезарно улыбалась. – Спасибо, мам. Буду их беречь, обещаю.

Сэм вдруг вспомнила Джоэла, который вчера обнимал ее в танце и как-то по-особенному улыбался. И голос Марины, прошептавшей ей на ухо:

«Он на тебя запал». Она покраснела, не зная, от чего – алкоголя, смущения или очередного скачка гормонов. В любом случае, ей удалось кое-как встать с дивана.

– Что ж, хорошо тебе провести время… стой, ты сказала – протестовать?! Что… ты что вообще делаешь?

– Протестую! Так, немного, просто полицию позлить. Удачного дня, мамуль!

– Погоди, это что, татуировка?!

Громко хлопнула дверь. Дочь ушла. Фил завернулся в пуховое одеяло и спал, похожий на ролл с сосиской. Даже не пошевелился, когда она вошла в спальню. Воздух здесь казался особенно спертым и душным, он словно сгущался.

Сэм на мгновение остановилась, чтобы посмотреть на мужа, который даже во сне хмурился и поджимал руки к подбородку, словно готовясь защищаться.

Иногда ей хотелось заорать на него: «Думаешь, я бы не хотела целый день валяться, пока кто-то решает все проблемы? Пусть кто-то другой волнуется о счетах, моем мерзком начальнике и гуляет с собакой, ходит за покупками и пылесосит тот кусок лестницы, где вечно собирается шерсть! Думаешь, мне нравится нести ответственность за все и сразу?» А порой становилось невыносимо грустно. Ее некогда веселый, целеустремленный супруг, который безбожно фальшивил в ванной и целовал ее в самые неожиданные моменты, теперь все время сутулился и затравленно озирался, не в силах преодолеть двойной удар после потери любимой работы и утраты еще более любимого отца. И все за какие-то полгода.

– Я не смог помочь ему, Сэм, – говорил Фил, возвращаясь домой белый как мел. Несколько недель назад он сказал ей, что в этом возрасте «ты словно ходишь среди снайперов, потому что людей, которые ему дороги, забирают, а он ничего не может сделать. И ты никогда не знаешь, кто будет следующим».

– Это слишком мрачный подход к жизни, – отозвалась она. Прозвучало неубедительно, даже тогда.

Фил ничего не ответил.

В отличие от дома Сэм, перед которым стоял ржавый фургон, павший жертвой бесчисленных колючек и ставший пристанищем бесконечных коробок из-под еды, которые швыряли из окон проезжающих мимо машин, перед небольшим коттеджем Андреа всегда было чисто. На мощеной дорожке ни одного сорняка, за рядом терракотовых горшков тщательно следили, яркие цветы менялись в зависимости от сезона, каждый день их подкармливали и поливали – с почти материнской заботой.

Сэм постучала в дверь – условным стуком, который сразу показывал, что это не чудик-сталкер или продавец всякой всячины, – и створка сразу же распахнулась.

– Паршиво выглядишь, – весело заявила Андреа, и Сэм приподняла брови, которых у хозяйки не было вовсе, да и сама она была по-прежнему белее мела.

– Входи, входи. Но кофе придется делать самой. Меня почему-то тошнит от молока.

Они забрались с ногами на разные концы дивана, на котором всегда располагалось целое скопище пледов и одеял, поскольку Андреа постоянно мерзла.

Они сплошь ярких цветов, потому что она любила все жизнеутверждающее. Магс, любимый рыжий кот Андреа, разлегся между ними и начал с восторгом мять лапками подушку, издавая довольное, чуть хриплое мурчание.

– Так что с тобой стряслось? – спросила хозяйка.

Она повязала на голову мягкую ткань под цвет своих голубых глаз. – Рассказывай все новости.

– Я подписала три крупных контракта, новый босс обвинил меня в пьянстве на рабочем месте, и вчера я действительно напилась, – созналась Сэм одним махом.

– Замечательно. Может, еще и была плохой девочкой?

Сэм усилием воли отогнала воспоминание о Джоэле.

– Нет. За вычетом того, что вчера я столько танцевала на каблуках, что сегодня ноги опухли и не слушались.

– Жуть. А мне снятся сны про плохое поведение. Иногда вижу, как я выхожу и надираюсь до потери сознания. Даже обидно потом просыпаться без похмелья.

– Можешь забрать мое. Честно. Отдам бесплатно.

Они познакомились в первый день в средней школе, и Андреа сразу же изобразила для Сэм апельсин (надула щеки так, что получилось похоже), а потом продемонстрировала засос, который ей поставил сын физрука. За годы дружбы они поругались лишь однажды – когда им было по восемнадцать, и Андреа уехала без нее на выходные. После они обоюдно решили никогда больше не ссориться.

Андреа знала ее как облупленную. Все влюбленности, печали, мимолетные мысли – она постоянно присутствовала в жизни подруги, и после их встреч Сэм неизменно уходила обновленной, сама не понимая почему.

– Фил уже встал?

– Еще нет.

– Ты не пыталась снова поговорить с ним насчет таблеток?

Сэм со стоном отвечала:

– Он не хочет их пить. Словно решил, что, если начнет принимать антидепрессанты, то официально станет психически больным.

– Это просто депрессия. Даже как-то смешно. Каждому из нас иногда нужна помощь, так устроен мир. Но его-то проблема в голове, а не в сиськах.

Андреа – единственный человек, которому Сэм решилась рассказать правду о болезни Фила. О том, как иногда ненавидит его. Как боится, что ему никогда не станет лучше. Как боится,