— А я, дядька Игнаша, и не переживаю! — засмеялся Николкин отец.

— Ты, Никола, Трезорку не бойся, — как только они въехали во двор и попрыгали с телеги, предупредил мальчика хозяин, успев потрепать благодушно-приветливо за мохнатую холку большого пса, радостно тыкавшегося мокрым носом во всех троих поочерёдно: — Он пёс понятливый, добродушный. Подружитесь небось скоро.

Дядька стал выпрягать из телеги понурого от долгой и тряской в сухих колдобинах дороги жеребца.

Отец, подхватив фибровый чемодан с вещичками, быстро исчез в доме, но скоро вернулся и зорко с крыльца наблюдал за сыном, а тот осторожными шажками потянулся следом за Игнатом, за которым невольно с любопытством подсматривал весь длинный путь от станции и который точно нравился ему.

— Поможешь? — предложил Игнат, по-доброму улыбнувшись юному гостю, когда тот остановился в сторонке.

Мальчик согласно кивнул. Подошёл ближе. Принял в руки скатанные в мягкое кольцо вожжи.

— Серко не шибко большой охотник телегу таскать, — пояснил Игнат видимую понурость лошади. — Ишь, недовольный какой стоит.

Скоро Николка и сам убедится в том утверждении, не раз наблюдая, когда коня подводили к оглоблям, упиравшимся в землю, как тот, проявляя недовольство, сердито взбрыкивал, упрямо пятился и, высоко вскидываясь головой, отворачивался от хомута.

Зато любил Серко, когда на широкую спину его укладывалось с подпругой и стременами седло. Тогда конь легко подставлял морду под ременную узду, без сопротивления принимал в рот железные удила, — и в скором ожидании седока, возбуждённо вздрагивая гривой и ёршиком топорща щетину на холке, начинал нетерпеливо пританцовывать.

И уже вечером первого дня Николка переживёт восхищение от совершенно неожиданного для него зрелища, когда, стоя посреди широкого двора, будет с восторгом и замиранием трепетного сердца наблюдать, как легко и ловко вскочит отец в седло и как, вмиг отозвавшись на невесомое колыхание поводьев, вихревым потоком вылетит Серко со двора и унесёт по-мальчишески взбудораженного отца из глубин лесных на дальний луговой простор. Это будет ещё то зрелище, не передаваемое никакими словами. И будет вечером, а пока они с Игнатом всю конскую упряжь дружно снесли в конюшню. Следом отвели туда Серко, и тот, привычно расположившись в деннике, сразу же уткнулся тяжёлой головой в духмяное свежее сено.

— Отдыхай! — ласково бросил Игнат лошади, чутко навострившей слегка прянувшие уши и как будто точно отозвавшейся на голос лесника лёгким кивком головы.

И Николка с хозяином кордона направились к крыльцу, на котором одиноко стоял его отец.

— А Серко, смотрю, ещё в силах, — сказал он Игнату, когда те подошли поближе. — И не хромает, кажется.

— В силах! Силах! И, слава Богу, не хромает! — согласно уточнил лесник. — Сам должен понимать: мне без лошади никак! Участок во-он какой огромный! Пехом за день не обежишь.

— Так ты его и под седло ставишь? — с нескрываемым удивлением спросил Николкин отец.

— А то! Ещё как бежит! Летит как жеребчик молоденький! — удовольствия своего старик не скрывал. — Оклемался на воле, оклемался мой боевой товарищ на свежем сытном корму.

Николка верно понял, о чём тут идёт разговор.

Отец не раз рассказывал про Игната, с которым знаком был с времён Гражданской войны, когда почти мальчишкой подался на фронт, где и провёл долгое боевое лихолетье бок о бок с вернувшимся из двухгодичного австрийского плена фронтовиком, чутко, по-родственному оберегавшим его по старшинству и опытности.

И про Серко Николка тоже всё понял верно: раненую лошадь должны были пристрелить, но Игнат не дал — так и демобилизовался в паре с немощным конём.

— Вернулся в деревню, откуда забрали на Империалистическую, а там давно никто и ждать не ждёт. Мать-отец померли. Братьев-сестёр как ветром повыдуло по разным сторонам-весям. Поразбежался люд деревенский кто куда. Была когда-то и жинка — и та сгинула: ни слуху ни духу. А всё мечтал-надеялся, что, как вернётся, детишков заведёт. Да так и остался бобылём на всю жизнь, — напомнил домашним свой же давний рассказ про Игната отец, когда, получив очередное из редких писем с кордона, задумал отвезти сынишку к былому сотоварищу. — Игнат — мужик добрый. Рядом с ним мальцу нашему урок хороший будет: много чему дядька толковому научит. Да и тому всё повеселее будет.

И вот они здесь.

— Ну что, гости дорогие, пожалте в избу! С дороги и отдохнуть бы — не грех, да и хлебосольно постоловаться, чем хозяин богат.

А богат оказался хозяин несказанно! Тому разнообразию удивился и мальчик, особого внимания еде никогда не придававший.

Да и было чему удивиться. Тут тебе и грибные разнообразные кушанья-разносолы, и душистая ягода с молочком да сливками вволюшку, и дичина лесная да рыбица речная — и всё с ходу слюнку вышибает, дыхание до немоты перехватывает.

За столом, как показалось Николке, сидели очень долго. Отец с Игнатом всё говорили и говорили. Наговориться не могли.

Точнее, больше говорил отец, а лесник, дотошно требуя уточнений до мельчайших подробностей, всё расспрашивал и расспрашивал про жизнь младшего друга в Орле, где тот, освоив мудрёное, по оценке Игната, дело, работал машинистом паровоза.

— Ну молодец-молодец! Я всегда говорил, что ты — малый смышлёный! — это было последнее, что долетело до слуха Николки, когда он, в конце концов не выдержав затянувшегося застолья, вышел на улицу, где солнце, окончательно повернув на запад, затаилось по-за лесом и на широкую поляну с рубленым домом лесника уже не заглядывало.

Как только мальчик показался на крыльце, к нему подскочил Трезорка и, приветливо размахивая мохнатым хвостом, снова, как и при первой встрече, тычась носом, стал жадно его обнюхивать и верно ждать достойной реакции, — и Николка смело потрепал пса за мохнатую холку и даже сунул в пасть умышленно прихваченный кусочек душистого хлебушка.

А потом они бегали взапуски, перегоняя один другого. Вначале бегали по двору, но скоро мальчик, преодолев осторожную боязливость, выскочил из ворот вовне и припустил по грунтовой дороге, прямой просекой убегающей от кордона к дальнему окраю леса, где начинались широкие покосные луга.

Трезорка с заливистым лаем бросился за ним, однако, обогнав маленького гостя, с угрожающим лаем устремился вперёд, и вскоре Николка увидел, что по дороге навстречу им тянется лошадиная повозка с большой водовозной бочкой на телеге и солдатиком на облучке за возчика.

— Трезорка, утихни! Свои! — благоразумно притормозив лошадь, крикнул издалека солдат.

И пёс точно утих. Подбежал к остановившейся телеге, обнюхал и, получив нечто вкусное и ранее заготовленное в раскрытую пасть, как бы давая разрешение на дальнейшее