Шагом пересекли мы виноградники, а когда выехали на жнивье, Букур вынул хлыст и стегнул моего коня. Я поехал впереди, Букур — за мной, на расстоянии полуметра. Я ехал без седла и через некоторое время с непривычки попытался натянуть поводья, но Букур ударил мою лошадь между ногами по животу. Я рассердился и прикрикнул на него — мол, угомонись. Вместо ответа Букур снова замахнулся хлыстом, пытаясь ударить так, чтобы конь зашелся от боли. Он словно хотел отомстить за оскорбление — он даже не слышал моих криков, на его заострившемся, почерневшем лице проступило какое-то странное, враждебное выражение, а сверкающие глаза впились в меня, и казалось, он готов был избить меня.

Я вспомнил скачки в день моего приезда в Тихое Озеро и подумал: в этой сегодняшней погоне есть что-то бессмысленное; пытаясь остановить галоп, я сполз к конской гриве и приналег на нее грудью. Но не тут-то было.

Букур угадал мое намерение и, понимая, что сейчас-то лошадь и пустится во все тяжкие, принялся лупцевать ее по крупу; по временам он заставлял свою лошадь, более шуструю, идти ноздря в ноздрю с моей и при этом бил мою лошадь по морде тыльной стороной ладони, направляя ее по своему желанию.

Я сопротивлялся, но чувствовал, что силы мои на исходе. Я уже не кричал, все мои помыслы были сосредоточены на одном: как бы не упасть. Чем дальше мы ехали в поле, тем гуще становилась тьма. Вдруг молния разломилась в вышине, и дали содрогнулись в ее лиловом отблеске, а впереди встал гребень земли, крутыми откосами уходящий далеко-далеко вправо и влево. То была насыпь бывшей железной дороги, перенесенной во время войны в другое место.

Букур продолжал вести лошадей галопом к расселине в насыпи, и, когда между кукурузными полями мы проехали на другую сторону насыпи, он остановился, заставил коня погарцевать и спешился. В совершенном изнеможении я тоже спрыгнул на землю. Букур взял у меня поводья и отвел коней в укрытие — тополиную рощицу у стен бывшей сторожки. Потом он вернулся ко мне, сел рядом на траву и сказал:

— Это здесь, здесь заброшенная сторожка.

Он говорил медленно, спокойно, как будто между нами ничего и не произошло.

— Так вот, закуривай и слушай, что я тебе скажу.

Он зажег спичку, и лицо его на секунду осветилось — оно было бледным и потным.

— Здесь в прошлом году летней ночью три бандита с хутора, что за кукурузным полем, надругались над Лиликой Доброджану. Мы с ней целую неделю бродили вместе с бригадой агитаторов по хутору, разъясняя крестьянам необходимость записаться в коллективное хозяйство. В конце недели, в субботу, она отправилась в Тихое Озеро — секретарь нашей организации УТМ написал заявление, чтобы его приняли в кандидаты партии, и она хотела присутствовать при обсуждении его на общем собрании. На пути ее подкараулили трое бандитов. Они повалили ее на землю. «Погоди, мы тебя, чертова кукла, проучим, не будешь соваться, куда не просят». Ночью, когда взошла луна, я тоже отправился домой. Родные сообщили мне, что умерла бабушка. Здесь, у сторожки, я и наткнулся на Лилику — она лежала на земле и стонала. Кто были эти трое, она не могла мне сказать — бандиты закрыли ей лицо. Она только плакала и просила никому не говорить, что с ней случилось. Я и не сказал. Ты, Чернат, единственный человек, которому я сказал. Я не заставляю тебя клясться, что никому не передашь, — я тебе верю. Я люблю Лилику. Но я ей не нравлюсь. Дважды, я просил ее руки, и она мне отказывала. Иногда я вижу, как она смотрит на меня с испугом, может, думает, я стану рассказывать, что знаю. Мне тяжко, что она так думает… А теперь вот приехал ты, Чернат, и ты ей понравился. Да, это правда. Ты останешься в Тихом Озере, хоть и говоришь, что уедешь, — ведь село заинтересовало тебя. Может, и ты немного неравнодушен к Лилике — трудно сказать, что́ у тебя на душе; только я об одном тебя прошу: ты теперь знаешь все, скажи Лилике сразу, если она тебе не нравится, так и скажи честно — мол, поищи лучше кого другого. Если она тебе нравится, тогда твое дело, как ты поступишь дальше. Вот зачем я привез тебя сюда. И еще одна вещь, Чернат: не говори с ней о ее детстве! Это все. А теперь — по коням и назад, в село.

Букур исчез в темноте и вернулся с лошадьми. Я был растерян. Скачки по полям и рассказ, который я услышал, — все это свинцовой плитой навалилось на меня. Я не в состоянии был даже сесть на лошадь, Букур подставил мне чурбан.

Сквозь расселину в насыпи мы выехали на земли Тихого Озера и направились по проселочной дороге; ехали мы шагом, молча, будто испуганные нависшей над полем ночью. Букур курил, огонь сигареты, вспыхивая, освещал по временам его черные усы и скуластое лицо. Я ехал справа от него, прислушивался к глухому стуку копыт и с запоздалым ужасом вспоминал его рассказ.

Потом, спохватившись, я положил руку ему на плечо и попросил подогнать коней, чтобы дождь не застал нас в поле. Сзади, на севере, гром сотрясал тучи — так с грохотом обрушивается кукуруза, когда крестьяне открывают двери плетеных амбаров, чтобы везти ее на продажу.

Через три четверти часа мы рысью добрались до бахчей, что за станцией; там около грузовика с зажженными фарами цепочкой стояли пять повозок. Люди из коллективного хозяйства грузили арбузы, чтобы везти их в Браилу.

— Эй, вы, — крикнул кто-то с бахчи хриплым голосом, — не поможете ли нам, а то нас мало и мы торопимся выехать на асфальт, пока не начнется дождь. Если дождь застанет нас на этих колдобинах, непременно угробим лошадей.

Мы подошли к хибарке сторожа, нас поставили нагружать последнюю телегу — ее особенно ярко освещали фары грузовика. Я влез на телегу, а Букур остался внизу, он взял из кучи арбуз и кинул его мне, наблюдая с протянутыми руками, как арбуз летит ко мне. Потом снова упрямо наклонился. Но всякий раз, кидая мне арбуз, Букур смотрел на меня, и его цыганское лицо, пронзенное маленькими живыми глазами, будто говорило:

«Ты счастливец».

«Мне приятно было бы иметь такого друга, как ты».

«Я твой друг».

«Спасибо. А теперь — прошу тебя, давай поговорим».

«Хорошо! Так знай, я