Им было тогда лет по шесть, и первые вопросы, которые появились у них после посещения гримерки матери в театре, куда до этого их не брали, считая маленькими, Инга безжалостно пресекала.

– Со злостью смотрела на меня, говорите? – Инга провожала взглядом свою дублершу, идущую мимо нее по коридору, и оборачивалась к дочерям. – И что? Вы думали, что тут волшебный лес? Сказок не бывает, девочки. Ясно вам? Все выгрызать приходится самой. Вот и она ничем не отличается от меня. Поэтому грызет. Хотя нет, не отличается за одним исключением. У нее нет детей. А у меня есть.

Позже, когда Ася стала взрослой, она узнала, что мать восприняла их с сестрой рождение как полнейшую катастрофу. Где это видано, чтобы балерина, прима, рожала?! Да еще и двойню?! Нонсенс! Глупость полнейшая! Великие не рожают!

Но Инга и не была великой. Она мечтала о большой сцене, но туда путь ей оказался заказан. Ни связей, ни особого таланта у нее не было, а это означало, что придется довольствоваться провинциальным театром или быть десятым лебедем у третьего пруда.

Инга всегда обладала очень трезвым умом и деловой хваткой. Поэтому, поразмыслив, решила, что пробиваться на самый верх смысла нет. Проще устроить свою жизнь так, чтобы было тепло и сыто. А главное, чтобы можно было реализовать себя в профессии и желательно успешно, а потом не переживать о будущем.

Это у нее получилось блестяще. Театр был не самый крупный, но и не из последних. С ее подготовкой и данными Инга практически сразу заняла ведущие партии. Нашлись и хорошие покровители. Поэтому, узнав о том, что ждет ребенка, она не стала ничего предпринимать.

Ужаснулась она лишь раз, когда врач, осматривающий ее, сказал, что будет двойня.

– Глупость какая! Мне и одного хватит!

– Вы не в магазине, чтобы торговаться. Сколько дано, столько и будет! Срок большой, поэтому включите уже голову.

Врач нахмурился, и Инга замолчала. Ссориться с единственным на весь город «правильным» врачом в ее планы не входило.

Девочки появились на свет почти в срок, вымотав Ингу так, что она отвернулась от детей, как только ей сказали, что все закончилось, и сказала:

– Лучше бы я танцевала трое суток без перерыва, чем вот это все. Кому это надо?

Все, кто был в родовой на тот момент, переглянулись, пожали плечами и продолжили заниматься своим делом. Тут они слышали и не такое. Главное, что дети были здоровы, мать в порядке, а остальное не имело никакого значения. Материнская любовь в комплекте к детям здесь не выдавалась.

Отца своего Ася с Ритой не знали. Мать тщательно скрывала от них эту информацию. И, лишь когда девочкам исполнилось по пятнадцать лет, однажды, придя домой после спектакля, Инга водрузила на стол в гостиной вазочку с двумя белыми розами, поставила рядом рюмку, налив в нее самый дорогой коньяк, который только нашелся в доме, и, накрыв ее кусочком хлеба, сказала:

– Теперь вы сироты. У вас есть только я.

К тому времени она уже не танцевала, играя в массовке величественных королев или дам. Старая травма, которую Инга получила почти сразу по возвращении на сцену после родов, давала о себе знать. Инга злилась, не спала по ночам от боли в колене и надолго уезжала в санаторий при любой возможности.

Девочки оставались с няней. Простую деревенскую девушку Глашу «выписал», сразу после рождения девочек, из деревни их отец. Не желая афишировать свое участие в жизни Инги, он тихо помогал ей, обеспечивая свою вторую, неофициальную семью финансово и решая какие-то несложные задачи, где не требовалось его непосредственного участия. Место, которое он занимал в администрации города, далось ему очень непросто. Амбиций было много, а реализовать их было почти невозможно для парня, который приехал в город, не имея за душой ничего, кроме собственной головы на плечах. Впрочем, голова оказалась достаточно светлой для того, чтобы обеспечить хозяину и выгодный брак, и продвижение по службе, в котором немалую роль сыграл высокопоставленный тесть.

Глаша была односельчанкой отца Аси, даже какой-то его дальней родственницей, но никогда об этом не упоминала, предпочитая держать язык за зубами. Не слишком грамотная, с трудом окончившая школу, она была по-своему хитрой, что с годами превратилось в какую-то житейскую, очень земную мудрость и немало помогло девочкам, для которых Глаша стала настоящей матерью, в отличие от Инги, на которую дети смотрели почти как на небожителя.

Глаша заботилась о девочках как о своих собственных детях, которые у нее так и не появились. Инга не раз пыталась устроить судьбу своей помощницы, когда дети стали старше и самостоятельнее, но Глаша упорно отнекивалась, посмеиваясь над этими попытками:

– Да на что оно мне сдалось, Инга Михална? Что я там не видала в том замуже? Дети есть, а остальное-то мне зачем?

Инга не вникала в причины, по которым Глаша так упорно отказывается от замужества. Да та и не стала бы ей рассказывать о своей семье. Об отце и деде. О том, сколько вынесли от этих мужчин ее мать и бабка. Для Глаши семейная жизнь ассоциировалась только с бедой, слезами и болью, поэтому себе она такой судьбы не хотела. Ей почему-то не приходило в голову, что есть совершенно другая жизнь. Глаше было достаточно здесь и сейчас знать, что есть двое детей, которые принадлежат ей целиком и полностью. Которым она нужна. На самом деле, Ингу Глаша втихаря тоже считала своим ребенком, несмотря на то, что была гораздо моложе. В бытовых вопросах и в том, что касалось детей, Инга была совершенным профаном и Глаше это даже нравилось. Нравилось чувствовать себя незаменимой.

Так они и жили. Инга работала, Глаша воспитывала девочек, а те знали, что у них есть сразу две женщины, которых можно называть гордым словом «мать». Ингу они так называли вслух, а Глашу про себя.

Детство мелькнуло мимо, не оставив за собой ничего особенно памятного, кроме матери на сцене и Глашиных теплых рук, которые всегда были готовы успокоить, пожалеть, приготовить что-то вкусное, несмотря на запреты матери.

– Раскормишь их! Куда потом? – Инга хмурилась, глядя, как Глаша выкладывает на блюдо румяные, размером с мизинец, пирожки.

На это Глаша только посмеивалась. Ее девчонкам это точно не грозило. Статью и комплекцией они пошли в мать, но идти по ее пути отказались наотрез.

– Да ради Бога! Делайте что хотите! – Инга, махнув рукой, выдала дочерям разрешение решать свою судьбу самостоятельно. – Надо будет – помогу.

Ее вмешательство не понадобилось.