– Мне тоже кажется, что я влюбилась в тебя, когда увидела в этом зеркале. Может, оно было волшебным?

– Ну… Будем честными, я во всех зеркалах неплохо смотрюсь и без волшебства. Но момент. Момент и правда был волшебный.

Я немного отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза:

– А помнишь, как ты подарил мне бусы из черноплодки и клипсы из желудей?

– Это был ювелирный набор «Нимфа де Люкс. Лимитированная серия». В него ещё входило кольцо из проволоки с зелёной рябиной, подвеска с шиповниковым кулоном и браслеты «неделька» из фантиков.

– Да-да, фантики помню. Они у меня, кстати, остались.

– Да ты что? Я впечатлён.

– А ещё помнишь, как нарисовал меня углём на заборе?

– Ну… я сказал, что это инопланетянин, но да.

– Сначала ты сказал, что это я, и уже потом придумал про инопланетянина. И я потом плакала весь вечер, потому что у меня был треугольный нос и одна бровь!

– Но это ещё задолго до зеркала. Потом-то я уже разглядел всё как следует.

Я взяла его руку и раскрыла ладонь.

Она была тёплая, крепкая и вместе с тем мягкая. Я провела по ней пальцем:

– А помнишь, как Гера тебя ко мне приклеил?

– О! Это одно из лучших воспоминаний ever. – Его улыбка сделалась хитрой и детской, он тоже посмотрел на свою руку и взялся ею за мою ногу чуть выше колена: – Вот здесь, да?

– По правде говоря, у меня об этом далеко не лучшее воспоминание. Кожа после этого вашего клея потом ещё неделю сходила и чесалась. Но было смешно, как ты везде ползал за мной.

– А мне неделю потом твоя коленка снилась. И, кстати, я не ползал, а ходил гусиным шагом.

Я рассмеялась.

– А я всё время вспоминаю божьих коровок и кукушку.

– И Лунных лебедей потом. Ну, точнее, как хотели их посмотреть.

– Не понимаю. – Я подняла глаза к слепящему фонарю. – Как же всё-таки получилось, что мы так сильно разругались?

– Мы не ругались, Варь, – его голос сделался серьёзным. – Это ты наехала на меня. Назвала козлом и сказала, что на меня никто не позарится.

– Да нет. Я не так сказала. Там было что-то другое.

– Именно так и было. – Его лицо исказилось гневной гримасой, и он злобно проговорил, передразнивая меня: – «Да ты посмотри, какой ты: потный, грязный, как будто из компоста вылез. Да кто на тебя позарится, козёл?!»

– Это не так. Я не могла так грубо.

– Могла. Ещё как. Я эту фразу никогда не забуду. Ты просто не представляешь, сколько она меня преследовала.

– Но я это… Я была ещё в игре, а ты меня поцеловал.

– И что?

– Если я так и сказала, то на эмоциях. Испугалась… Мне показалось, что ты с катушек съехал.

– Конечно съехал. Я за тобой два часа гонялся. Вошёл в азарт. Нормальная гормональная реакция. Спроси у мамы. Я тебе ничего плохого не сделал. А ты мне расцарапала плечо. И было очень больно.

– Мама-мама. Без неё разберусь. Просто я себе это не так представляла.

– Что – это?

– Ну твой поцелуй.

– То есть ты его всё-таки себе представляла?

– Да, – я смотрела пристально ему в глаза.

Но он отвёл взгляд:

– И как же?

– Не так!

– Ладно. Вот и поговорили.

– Что ладно? Я уже извинилась за козла. И за всё остальное тоже прошу прощения, если это до сих пор тебя задевает. Ты не вылез из компоста, – я улыбнулась, пытаясь перевести всё в шутку.

– Какой смысл в этих извинениях сейчас? Прошло три года, Варь. Я уже всё переварил и выводы сделал. Просто почему ты не сказала этого сразу?

– Я хотела, но ты умотал с Наташей на великах.

– Ну мне же нужно было как-то проверить, действительно ли я такой противный, как ты сказала.

– И как? Проверил? – Я почувствовала укол старой детской ревности.

– Да. Всё в порядке. Всем, кроме тебя, понравилось.

Тёплый дружеский настрой, согревший меня после ужасного нападения Гены, рассеялся в один миг.

– То есть ты так самоутверждался? А я была уверена, что ты делаешь это мне назло.

– Ну не без этого, конечно.

Откинув его руки, я высвободилась и вскочила на ноги:

– Ты не видишь смысла в извинениях, а я – в наших признаниях. И то и другое что-то значило тогда, а сейчас…

– Сейчас это просто незакрытый гештальт, – закончил за меня Лёха, тоже поднимаясь. – Так давай закроем его – и дело с концом?

– И как же мы его закроем?

– Легко, – он раскрыл руки, будто приглашая вернуться в его объятия.

– Ты совсем уже докатился?! Знаешь, что сказала мне мама, когда поняла, что мы снова общаемся? Она сказала, что не ожидала, что я не побрезгую бэушным нижним бельём.

Лёха смотрел исподлобья:

– Вот сейчас было обидно.

– Это то, чего ты заслужил. И я заслужу, если поведусь на твои разговоры про любовь. Со своей стороны я была с тобой честна. Потому что, когда кого-то любят, то любят целиком и полностью. И душой и телом. Так, чтобы до конца и без остатка. А частичной любви не бывает и быть не может. Это как обезжиренный йогурт без йогурта или соевое мясо!

– Обезжиренный йогурт без йогурта. Придумаешь тоже, – он с усмешкой покачал головой. – Ты, как всегда, права, и я рад, что мы с тобой думаем одинаково.

– Что значит одинаково? С тобой ещё как-то можно общаться, пока дело не доходит до этих воспоминаний и разговоров. Ты просто никак не можешь понять, что у всех людей глубина любви разная. Кто-то скользит по поверхности и любит всё, что приносит положительные впечатления, а кто-то вязнет и уходит на дно или, наоборот, взмывает в небо и парит там, расправив крылья. Кому как повезёт. Нет, Лёш, ты не подумай. Я очень тебе благодарна, что ты мне помог с Геной, и мне нравится с тобой сажать сливу, и сидеть в засаде в каннабисе, и гонять на мотике, и рисовать картину по номерам, пока ты занимаешься… Но ты ходишь к Асе, а это то самое «бельё», о котором говорила мама, и я не хочу иметь с этим ничего общего!

– У меня с Асей нет отношений. – Он сделал шаг вперёд. – И сейчас ни с кем нет. Я люблю тебя. И согласен с тобой, что соевое мясо – это отстой, а йогурт должен быть с йогуртом.

– Зачем ты врёшь? – Я попятилась, чувствуя, что меня начинает накрывать волна вчерашней безысходности. – Я вас видела. Там. В окне