В нашем посёлке с уличным освещением было всё в порядке – председатель бдительно следил за этим, и я отчётливо видела, как Лёха преспокойно вразвалочку вышагивает по дороге. Я же старалась следовать за ним, держась в тени кустов, что, с учётом буйства нашей растительности, не составляло труда.

Миновав пересечение с девятой улицей, он дошёл до восьмой и свернул на неё. Я побежала, но получилось шумно, так что пришлось снова прижаться к кустам: трава на обочине скрадывала звук шагов.

Восьмая улица тоже целиком освещена. Но Лёхи на ней видно не было. Что меня совершенно не удивило. Асин участок второй от начала. Я остановилась напротив него, спрятавшись в тени сиреневого куста.

С крыльца донеслись приглушённые голоса. На какой-то миг всё стихло. Потом хлопнула дверь. На первом этаже, если смотреть чуть сбоку, горел свет. Но окна той комнаты выходили во двор, поэтому то, что у них там происходило, я видеть не могла.

Сложно сказать, зачем мне это было нужно. Чтобы ещё сильнее разбередить себя? Чтобы убедиться своими глазами? Убедиться в чём? Я ругала себя за ненормальность этого поступка, за нездоровый интерес и мазохизм, но продолжала стоять. Я не понимала, чего хочу и что вообще мне делать? Как так вообще могло быть, что, с одной стороны, всё хорошо, а с другой – просто ужасно?

Наконец я дождалась. На втором этаже вспыхнул свет и вырезал из темноты прямоугольник окна. Шторы были задвинуты, но тонкая ткань не могла скрыть силуэты. На полупрозрачном сером полотне две тени. Мужская и женская.

Женская фигура чуть откинулась назад, и тень её волос мягко скользнула по его плечу. Он шагнул ближе, замыкая между ними воздух, и на миг их силуэты слились в один, как будто они стояли обнявшись.

Меня одновременно накрыли дежавю и приступ паники. Это напомнило тот вечер с Олей в шатре, но, если тогда я приняла за любовную игру их потасовку, то сейчас сомнений насчёт происходящего не было никаких. Всё прозрачно и предельно откровенно.

Настолько откровенно, что я не выдержала и побежала домой. Но, вместо того чтобы вернуться в постель, я выкорчевала свежепосаженную сливу из земли и принялась молотить по ней лопатой. Била, била, била, пока не выдохлась и не свалилась на сырую перекопанную землю.

Она была влажной, тёплой и пахла пряниками. Я так жалела себя, что представила, будто уже умерла и меня похоронили тут, на дачном участке, потому что моё сердце перестало биться именно здесь.

Глава 41

– Господи, я даже представлять не хочу, зачем вам понадобилось измываться над этим несчастным деревом. Судя по тому, как здесь всё утоптано, ритуальные пляски устраивали, не иначе.

Мама была уверена, что ночью мы с Лёхой резвились, бегая по участку и играя в наши «очередные дурацкие игры». И что выгляжу я так ужасно не от того, что прорыдала всю ночь до утра, а потому что мы что-то пили и теперь у меня похмелье.

Но она бы мне и слова не сказала, если бы не обед с Марком и Стасей, который запланировали накануне. И теперь мы носились, пытаясь успеть всё к трём часам, а поскольку я готовила быстрее и лучше, то основная работа, естественно, свалилась на меня. И о моём настроении и самочувствии никто не спрашивал. В какой-то момент, взглянув мне в лицо, мама многозначительно сказала: «Любишь кататься – люби и саночки возить». Вероятно имея в виду, что я только развлекаюсь, а теперь нужно поработать. Но свою ответственность перед гостями я прекрасно осознавала и старалась как могла в моей ситуации. Пожалуй, даже хорошо, что мне было чем себя занять, а не то я провалялась бы весь день в постели, думая о том, о чём я больше всего не желала думать, и вспоминая то, чего вспоминать не хотела. И мама всё-таки догадалась бы и пришла ко мне с разговором, и я бы не выдержала и проговорилась. А она стала бы умничать, что предупреждала и что либо нужно было развлекаться, как она и советовала, либо забить. А я ей тогда сказала бы, что она сама говорила, что, если остаётся незакрытый гештальт, то это травма на всю жизнь. Но у меня не тот случай, чтобы раскаиваться, а потому всё крайне плохо.

Дальше представлять не хотелось. Я даже отругала себя за то, что рассказала ей всё, пусть и в своей фантазии. Ведь она потом возьмёт и снова станет попрекать меня «бэушным бельём».

Пока я готовила салат, время от времени проверяя свинину в духовке, успела разозлиться и разбила банку солёных шампиньонов. Стала собирать осколки, порезала палец, полезла за зелёнкой, закапала пол. Всё валилось из рук. И я не сомневалась, что обед выйдет неудачным: мясо не пропечётся, картошка переварится, салат окажется пересоленным, соус кислым, хлеб сухим. Что-нибудь обязательно пойдёт не так – я предчувствовала. Однако даже близко не могла предположить, что обернётся всё так, как обернулось.

И началось это с самого начала, стоило Марку со Стасей переступить порог нашего участка.

На Марке были светлые брюки и бледно-голубая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Платье Стаси выглядело скорее вечерним, чем дачным: нежно-кремовое с тонким золотым поясом и чуть расклёшенной юбкой, на плечах – светлая джинсовая куртка. В руках у неё была большущая плетёная корзина с длинной ручкой, и то, что лежало в ней под полотенцем, пахло изумительной сладостью.

Заметив мой пристальный взгляд, девушка охотно пояснила, что это свежеиспечённые карамельные пирожки, однако смотрела я вовсе не на них. Моим вниманием целиком завладела корзина, которую я узнала с первого взгляда.

Та самая пропавшая корзина с вишней. В памяти тут же всплыл вишнёвый рулет, и я едва удержалась, чтобы не спросить, откуда у них она. Но, как только все сели за накрытый на веранде стол, мама сразу принялась увлечённо обсуждать со Стасей медитацию, и я решила повременить, чтобы не ставить никого в неловкое положение.

– Ну что, как вам тут? Обжились уже? – Мама с пристрастием осматривала кусок мяса в своей тарелке.

К счастью, оно пропеклось и ароматно пахло чесноком и базиликом.

– Вполне, – кивнул Марк. – С хозяйством проблем нет, соседи приятные, погода радует.

– Ну… – Стася улыбнулась. – Соседи приятные, только у тех, что справа, пять мопсов. Симпатичные, конечно, но лай с утра как будильник.

– Да ладно тебе, – усмехнулся Марк, – ты так спишь – тебя пушкой не разбудишь.

– Это правда, –