Хуан Хасинто
Муньос Ренхель
Мистер Кёнигсберг, который умел любить
2026
La capacidad de amar del señor Königsberg
Juan Jacinto Muñoz Rengel
Перевела с испанского Ксения Казак
Дизайн обложки Анны Стефкиной
© Juan Jacinto Muñoz Rengel, 2021
© Казак К. В., перевод на русский язык, 2026
.
ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2026
* * *
Аде и Валентине, которые служат мне опорой в жизни
Интеллектуальная непринужденная проза. Изящный литературно-философский текст.
Libero pensiero
* * *
РОМАН ОСНОВАН НА РЕАЛЬНЫХ СОБЫТИЯХ. Все даты, места, обстоятельства и имена главных героев, если они не выразили официального несогласия, — подлинные. Создание фантастической истории возможно лишь при условии, что она рождается из действительности.
* * *
Мистер Кёнигсберг, который умел любить
Меня учили, что человеческий мозг — венец эволюции, но я считаю, что на деле это весьма слабый инструмент для выживания.
Курт Воннегут
Естественный отбор — это сила, всегда готовая к действию.
Чарлз Дарвин
Иногда меня злило спокойное бездействие Бартлби.
Герман Мелвилл
Нельзя сказать, что жизнь мистера Кёнигсберга была хоть сколько-нибудь скучной. Что бы ни говорили, Пол Кёнигсберг проживал каждое мгновение так, будто оставался последним человеком на земле.
Ко всему в жизни он относился невероятно серьезно.
Ко всему. Без исключения. От количества движений бритвы по каждому сантиметру своего и без того гладкого лица до выбора дезодоранта, который ему специально привозили из Европы, ведь из представленных на местном рынке все до единого раздражали кожу. Шариковый дезодорант? Ни в коем случае. Мелкие рывки за волосы под мышками нестерпимы. Спрей — вот единственно возможный вариант, но и тут беда: любой аэрозоль, кроме той европейской марки, которой он пользовался, обжигал кожу. А выходить на улицу расставив руки в стороны, словно самолет крылья, как однажды в течение целой недели в 1981-м и на протяжении всей весны 1993-го, он уже считал недостойным своего возраста.
Мистер Кёнигсберг всегда вставал затемно. В пять часов и пять минут утра в любое время года. Главное — до рассвета, а то впереди еще столько дел. За завтраком он в обязательном порядке пережевывал каждый кусок ровно двадцать четыре раза. В душе тщательно тер жесткой мочалкой каждый участок тела: десять кругов по часовой стрелке и десять против, точно так же, как чистил зубы. Надевал выглаженную с вечера рубашку, застегивая пуговицы попеременно то правой, то левой рукой. Осматривал обувь: пусть старая, сносившаяся или даже дырявая, но непременно начищенная до блеска, ведь грязные ботинки говорят о небрежности или, того хуже, о распущенности их хозяина. С особой тщательностью закреплял носки подтяжками, чтобы они не сползли к щиколоткам в самый неподходящий момент. Вся эта скрупулезная последовательность повторялась ежедневно и заканчивалась у двери, где мистер Кёнигсберг снимал с вешалки и водружал на голову свой неизменный котелок.
Пока он закреплял носки, мысли его чаще всего текли в одном направлении — к колоннам. К величественным каннелированным ионическим колоннам, что служили столпами общества. Лишь изредка он позволял разуму скользнуть в прошлое, в те далекие времена, когда подростком отчаянно пытался добиться, чтобы его белые хлопковые носки не сползали. Для этого снова и снова приходилось наклоняться или вставать на колени и подтягивать их. Это неизбежно становилось поводом для чьих-то насмешек — неожиданных тычков локтями, болезненных рывков за уши и дружеских подзатыльников. Он не мог винить своих обидчиков: можно ли уважать человека, который даже собственные носки не способен держать в порядке? Теперь, конечно, все поменялось. Он сам стал столпом — опорой общества и уважаемым человеком.
Ранние подъемы были мистеру Кёнигсбергу в радость, а минутные отвлечения не выходили за рамки его распорядка. Они учитывались в расчетах, где значение имело каждое мгновение. Переступая порог дома и выходя на просыпающуюся улицу, он знал: впереди долгая дорога пешком до работы.
Его пальто и шляпа едва вырисовывались в первых лучах поднимающегося солнца, а мистер Кёнигсберг, стоя у перехода, уже экономил время — протирал очки, пока светофор горел красным. Этот немудреный ритуал приносил удивительное успокоение: тридцать легких круговых движений платком вправо, тридцать влево, и каждый участок линз тщательно отполирован.
Кому-то подобные привычки могли бы показаться причудами упрямца, но на самом деле мистер Кёнигсберг постоянно старался измышлять для себя новые правила и привносить изменения в распорядок, превращая каждый день в приключение.
В отличие от большинства людей, которым нужно просто добраться из точки А в точку Б кратчайшим путем, он избегал однообразия. Одним утром ему в голову приходила мысль отправиться в офис в самом сердце Манхэттена через мост Куинсборо. Тогда он покидал свою квартиру по адресу Кент-стрит, 146, шел в направлении моста Пуласки, пересекал однообразные кварталы Лонг-Айленд-Сити и, оказавшись на Манхэттене, направлялся к 59-й улице, чтобы затем свернуть на Первую авеню. Но если он выбирал этот маршрут утром, то вечером уже непременно возвращался другим путем. Например, мог пойти через Бруклинский мост — и тогда его дорога шла через Шестую авеню и занимала почти три часа. А если на следующий день он отправлялся на работу через Вильямсбургский мост, то потом, вероятнее всего, возвращался через Манхэттенский.
Его не останавливали ни скованная льдом Ист-Ривер или промерзшие за ночь улицы Нью-Йорка, ни безжалостное летнее солнце, преследующее его по городу, изнуряя жарой, усиленной всегдашним котелком. Не могло отменить его ежедневную прогулку и то обстоятельство, что иногда вечером он уже едва держался на ногах после многочасовых хлопот — изнурительных дел, бумажной рутины, беготни по поручениям — или что дома его ждала целая гора работы, которую требовалось закончить тем же вечером. Никогда мистер Кёнигсберг не ездил на машине, хотя водительские права у него были. Никогда он не переправлялся через реку на пароме и не спускался в метро, хотя станция находилась буквально за углом. И он нипочем не снизошел бы до того, чтобы ловить такси на улице или садиться в один из этих вонючих автомобилей дурацкого цвета.
И пусть на дорогу он
