Один говорит:

– За тахлиль нам по двадцать копеек подадут да ещё по двадцать на кладбище. Ого, два раза по двадцать! – и хихикает, будто деньги у него уже в кулаке.

Другой возражает:

– Как же, плешивый шайтан, держи карман шире! По пять копеек получишь – и за то спасибо скажешь!

– А вот мне уж точно подадут – чалма у меня знатная! А у вас что? Ни чалмы, ни джиляна. Малайки вы бесштанные! – хохочет третий.

Эти двое сразу приуныли: а ведь и верно, прав он – ни чалмы и ни джиляна.

Неизвестно откуда, неизвестно от кого поступила новость: мол, за ходом болезни ведут наблюдение, будет точно установлено, когда конец. По части новостей Хромой оказался проворнее всех. От кого-то он слыхал, будто абыстай завещала раздать после своей смерти четыреста рублей!

– Целых четыре сотни! – удивлялись шакирды. – Мулла Шакир, что бы ты сделал, будь у тебя теперь четыреста рублей?

– Я бы шубу из голубой парчи заказал, ярко-алый кармазиновый казакин, дом бы построил, женился бы на шестнадцатилетней красотке, а потом мы с женой вдвоём ездили бы в гости.

– Нет, джигиты, – воскликнул другой, прервав полёт фантазии муллы Шакира, – я бы сегодня же в Бухару подался, снял бы там хорошую комнату да пожил бы лет этак шесть или семь.

– А я, друзья, хвастать не стану, – сказал третий, – с четырьмя сотнями в кармане я бы, валлахи[13], торговать начал. Купил бы самого резвого коня из тех, что на месте устоять не могут, да и помчался бы по улице: «Э-эй, посторонись, народ! Посторонись!» Пускай бы Губайдуллу-муллу да Шакира-муллу от страха перекосило: большой начальник, мол, едет!

– Ну а ты, Ахмади-абзы, что бы сделал ты? – спросил один, и сам же начал отвечать. – Я, я, братья, знаю, что бы он сделал. Нашёл бы бая какого-нибудь, который в хадж собирается, да заказал бы ему «Тафсир» из Истанбула. Потом у старого Галима-муллы (вы его знаете) выкупил бы рукопись «Мишкята». Верно я говорю? Так ведь, Ахмади-абзы?

А тут снова Хромой с очередной своей новостью:

– А ещё для медресе корову купить велела, – сообщил он.

Шакирды тут же принялись делить коровью тушу. Мнения разошлись. Одни говорили:

– Мясо надо делить по положению, какое каждый занимает.

Другие возражали:

– Нет, каждый шакирд должен получить свою долю.

Поднялся шум – спорили, ругались.

Хромой, подсчитав сколько мяса выйдет из одной туши, прикинул, что достанется ему. Оказалось, по положению делить выгодней, и он решительно встал на сторону первых.

Возникла проблема.

– Со шкурой-то как быть?

Наперебой посыпались предложения:

– Есть у меня кожевник на примете, друг мне. Я продам шкуру!

– А у меня знакомец такой-то. Лучше ему продать!

Снова вспыхнула перебранка.

А тут ещё новость:

– Слышно, на медресе три хатема[14] закажут. – Тут же кинулись обсуждать, кому выпадет читать Коран. Снова два мнения, снова ругань. Вопрос возникал за вопросом, – все тут же, забыв о прежнем, переключались на новый.

Так прошёл день, настал вечер, потом наступил следующий день, а Зухра-абыстай всё ещё была жива. Шакирды давно уже приготовились ехать к себе в аулы и не уезжали – боялись упустить столь важное событие. Некоторые успели позвать уважаемых отцов и братьев своих, оторвав их от дел. Сыновья мулл близлежащих аулов искали пути, чтобы известить родственников о женазе. Юные шакирды были заняты добычей чалмы и джиляна, стараясь выглядеть солидней. Они просили родных прислать им чалму из дома, на время выпрашивали джилян у городских знакомых. А женщина всё не умирала. Шакирды посылали ей недобрые напутствия, проклинали за то, что так долго противится смерти. Прошёл слух, что ходжа Бахаветдин, ещё какие-то хаджи и святые за некую мзду обращались к самому Газраилу, ангелу смерти, читали молитвы и отходную «Ясин», просили, чтобы поторопился забрать старухину душу. Однако ни хаджи, ни святые ничем помочь не смогли – Зухра-абыстай всё не умирала и не умирала. Шакирды всякую надежду потеряли и уж подумывали снова взяться за учёбу. Кое-кто из них, озлившись вконец, готов был своими руками удавить Зухру-абыстай, а некоторые, видя, что ожидание напрасно, решили всё же ехать к себе в аул. И вот вечером в воротах появился человек. Кто-то из шакирдов сказал:

– Это работник Галим-бая!

Все, кто был в медресе, словно громом поражённые, застыли на месте и вытянув шею ждали, что скажет пришедший.

Он поздоровался. Все уставились на него в ожидании слов: «Завтра после полудня женаза».

Но человек, несколько смущённый таким приёмом, тихим голосом проговорил:

– Мне Садык-хальфа нужен. – Тот не заставил себя ждать. – Абзы послал меня за тобой. Сказал, чтобы быстро явился. – И вышел.

Новость взбудоражила всех: «Зачем зовёт? Что ему надо? Что же он за шишка такой, этот Садык-хальфа? Вот ведь счастливчик какой!» Каждый – и учителя, и шакирды, и мальчишки – все были полны зависти, проклинали судьбу за то, что не оказались на месте Садыка-хальфы. Хальфу проводили злобными взглядами, готовые уничтожить его. А потом все вместе стали с нетерпением ждать его возвращения – узнает ли он правду – умрёт ли наконец эта женщина. Время шло мучительно долго. Часы, казалось, остановились. Начало смеркаться. А Садыка-хальфы всё не было. Настало время намаза икенде. Даже те шакирды, которые никогда не пропускали намазы, на этот раз в мечеть не пошли. Не желали получить новость Садыка-хальфы из вторых рук.

Но вот долгожданный хальфа явился. Встретили его так, будто он сам падишах, и засыпали вопросами:

– Что новенького? Что случилось? Умерла? Умирает? Когда умрёт? Сколько ещё ждать? Коран читать будут? Сколько человек носилки понесут?

Садык-хальфа не знал, с чего начать. Наконец заговорил:

– Плохи дела. Меня позвали читать «Монжию» и отходную. Умирает она, конец близок – не сегодня, так завтра. Губы уж спеклись совсем.

Долгожданное «умирает» вызвало у всех вздох облегчения – надежда затеплилась вновь. Шакирды тотчас принялись мерить чалмы и джиляны. Некоторые переспрашивали с недоверием:

– Это правда, что умирает? – и садились строчить отцам письма, вызывая на похороны. Вечерний чай прошёл оживлённо: рассказывали весёлые истории, вспоминали похороны бывших баев и их жён. Стемнело. Желанное известие так и не поступило, но шакирды, уверовавшие в близкий конец старухи, спали спокойно.

На другое утро из соседних аулов приехали несколько шакирдов, какие-то муэдзины, муллы и прочий народ. Хромой, увидев среди приезжих муллу, известного тем, что в