Халим, успокоившись, пошёл к учителю и опустился перед ним на колени. Потом стал пожимать руки однокашникам. Верный чайдаш вышел во двор проводить. Усевшись в сани, Халим с отцом тронулись в путь.

– Прощай, Халим! – крикнул вдогонку приятель.

Халиму стало жаль чайдаша, которому ещё очень долго, до самой весны, предстояло жить в медресе. «Бедняга!» – подумал он и тут же забыл про него. Всем его существом снова с огромной силой овладело нетерпение – хотелось как можно скорее оказаться дома. Вот бы подняться теперь на крыльях да лететь, чтобы не терять время. Не зная, о чём говорить с отцом, он снова предался сладостным воспоминаниям: мама, сёстры, блины, баня – всё перемешалось в голове. Во рту у него с утра не было ни крошки, а потому при воспоминании о блинах вдруг потемнело в глазах. Есть хотелось так, словно он не ел никогда в жизни. Воображаемый запах блинов щекотал ноздри. Во рту ощущался дивный вкус балиша с гусиными окороками.

– Отец, давай поедем быстрее, – взмолился он, не в силах терпеть муки голода.

Тот, молча взглянув на сына, принялся погонять лошадь. Вот и лес показался вдали.

Халим сказал:

– За лесом гора, сперва поднимемся в гору, потом съедем вниз – там будет чувашская деревня, потом снова подъём, ещё раз скатимся вниз, и – вот уж наш аул!

Он представил себе, как приятели, деревенские мальчишки, будут завидовать ему; как он станет ходить в гости к многочисленной родне, как местный мулла непременно спросит его о чём-нибудь. Обо всём, вроде, успел подумать, а гора всё ещё была впереди и чувашской деревни не было видно. Он устал ехать, томила скука, на месте не сиделось. Халим стал думать о медресе, вспомнил, как кадий «угостил» его розгами, как ругал хальфа, как зубоскалили над ним мальчишки, как приходилось долбить какие-то непонятные, чужие слова, вроде «игляллар», зубрить формы спряжения – «бага, ябигу», «рама, ярми» – всё, всё всплыло в памяти. Много было всяких событий за короткую жизнь в городе, и все такие значительные, что он невольно подумал: «Неужели это случилось со мной?» А, может, мне всё только снится? Чтобы убедиться, что не спит, Халим принялся спрягать «бага» и «ябигу». Спрягал и сам себе удивлялся, как ловко у него это получается. Думая о пережитом, он вдруг изумился, поняв, сколько трудных и безрадостных дней провёл он в медресе. «Как я мог жить там? Как сумел одолеть всё это?!» – думал он. Медресе, как оно есть, со всеми его страхами, голодом, плётками, хазратами, хальфами, кадиями и злыми мальчишками предстало перед его мысленным взором. Слова: «Всё! Больше не поеду в медресе, пропади они пропадом все эти „бага“, „ябигу“!», казалось, вот-вот сорвутся с губ, но что-то удерживало его от столь решительного шага. Неужели это гадкое, ненавистное медресе нравится ему, стало дорого сердцу? Мысли невольно переключились на «калпанию». В ушах звучала скрипка слепого Гали, пение башкирских шакирдов, перед глазами возник пляшущий мальчик из Астрахани. Скрип полозьев убаюкивал, сани укачивали, словно колыбель. Халим погрузился в сон.

– Сынок, сынок, мы приехали! – услышал он голос отца. Открыв глаза, стал озираться по сторонам, словно не верил, что он снова дома. Ему почудилось, что окна дома стали меньше, и дверь оказалась пониже. И сам дом изменился как-то, был вроде не того цвета.

Сёстры засыпали вопросами:

– Ну, как ты? Учился? Чему выучился-то?

Халим сразу же вошёл в роль бывалого шакирда, отвечал так, словно речь шла о самых обыкновенных вещах:

– Вы всё равно не поймёте. Я теперь сарыф изучаю. Прошёл «Шархе Габдуллу», «рама, ярми».

Женщины, оглушённые непонятными словами, испуганно притихли и с уважением уставились на братишку, который сразу вырос в их глазах.

Наконец-то внесли самовар. На стол прямо из печи поставили дымящийся паром огромный балиш, наполненный картошкой и сочным мясом в бульоне. Вошли отец, братья – вся семья была в сборе. Отец, вымыв руки, сел на саке.

– Иди сюда, – позвал он сына, – ведь ты теперь у нас шакирд, – и показал на место рядом с собой.

Это было почётное место. Никогда ещё ни братьям, ни сёстрам подобная честь не оказывалась, хотя они и были старше Халима. Он уверенно сел на указанное место, не сомневаясь, что заслужил такое право.

9

«Намаз!» – слова эти разбудили Халима. Живо вскочив, он нашарил ногами башмаки, чтобы пойти на омовение, но вспомнил, что вернулся домой. Под ним мягкая перина, в соседней комнате в печи уютно потрескивают поленья. Наконец-то Халим окончательно проснулся и осознал, где находится. Как хорошо, что не надо бежать во двор, толкаться в очереди за ледяной водой, которую потом кулаками надо отстаивать, чтобы не отняли, пить чай с чёрствым куском хлеба и долбить эти осточертевшие «рама» и «ярми»! Он снова лёг и с наслаждением потянулся в тёплой постели. Перина, показалось, ласково обнимала его, согревая своим теплом. При падавшем сверху свете он принялся разглядывать развешанные по стенам полотенца и отбрасываемые тулупами тени, которые напоминали какие-то диковинные существа. Халим засмеялся.

Вот осторожно, на цыпочках прошла сестра, держа что-то в руках. Халим, понимая, что дома он дорогой гость и может делать всё, что захочет, лежал, нежась в постели, и был вполне счастлив.

Прислушиваясь к потрескиванию печи, он снова унёсся мыслями в медресе. «Там все встали уже, – думал он, – чайдаш, небось, ставит самовар. Интересно, кто вчера вместо меня ходил за водой? Чайдаш, бедняга, теперь на холоде совершает омовение, а я нежусь в тепле». Представил он и других шакирдов, огромное, некрасивое помещение медресе, кадиев. «Как же они живут там, – думал он, – когда есть такие мягкие перины, тёплые дома, такие заботливые мамы, сёстры? И чего они там мучаются, почему не разъезжаются по домам?» – думать так было приятно, но тут же как ответ на эти вопросы вспомнились «бага», «ябигу» – спряжение арабских глаголов. «Если все разъедутся, что же будет с шакирдами? Как смогут они стать великими хальфами? Как научатся без смущения и страха беседовать с хазратом?»

Чуть слышно ступая, вошла мама. Халим закрыл глаза и притворился спящим. Она долго стояла, глядя на него, потом вышла. В соседней комнате сказала дочери:

– Уж очень хорошо спит, даже будить жалко.

На что сестра отвечала:

– Пусть отоспится, бедняжка. Там, небось, нелегко ему, вон как похудел.

Халиму было приятно, что его балуют, жалеют. «И правильно! Надо баловать…» Не успел он додумать мысль, как мать