их! Сердце его забилось, и слезы земной любви полились по щекам его. Это был крест Душеньки, с которым она была найдена на кладбище, и бирюзовое кольцо, данное ей Левенвольдом в первое свидание. Яков прижал крест к устам своим, и вся прежняя жизнь снова представилась глазам его. Как будто частый занавес, поднявшись, открыл прелестную картину, давно забытую, со всем, что некогда радовало в ней сердце, и образ Душеньки, то резвой, то задумчивой, с ее пламенным взором, милою улыбкою, мелькнул вдали, как призрак давно утраченного счастия. Долго он не хотел читать письма: душа его наслаждалась радостию, давно уже незнакомою ей. Он пал на колени с молитвою благодарности и не прежде, как когда успокоилось сердце его, взял письмо; числа показывали, что оно было отправлено за год перед тем из Иркутска.
«Любезный о Христе брате!
Аз многогрешный, иерей церкви Успения божия матери, посылаю при сем к вам сие писание, крест и кольцо по воле усопшей в бозе духовной дочери нашей Евдокии, преставившейся сего иулия в осьмый день лета от рождества Христова в 1757, в день явления чудотворной иконы Казанския пресвятыя богородицы нашей; богу изволившу призвать покойную сестру вашу, пожелала она исповедаться и приобщиться святых таин, чего и сподобилася чрез меня грешного, господу вспомоществующу. И просила доставить вам по кончине ея святый крест и кольцо и просить вас, дабы вы не оставили ее в молитвах ваших и простили в глубине сердца, аки христианин, что она оставила тайно дом ваш и не открыла вам чудо, которое угодно было господу оказать над нею; бе бо нема и не отверзаяй уст от младости, и ее, богу изволившу, получила употребление языка, как сказывала она, в то самое время, когда услышала на лобном месте прощение, даровавшее жизнь по милости великой государыни нашей чужестранцу, у коего проживала здесь во услужении по самую кончину его, примерным поведением и смирением угождая богу. Писано сего лета 1759 месяца сентембрия в дванадесятый день, смиренный богомолец иерей
Иоанн».
С тех пор, кажется, живо пробудилось воспоминание в душе Якова; он написал повесть жизни своей, но, видя, что подобное занятие напоминает слишком живо прежние чувствования, открылся игумену, и строгий старец положил на него покаяние, говоря, как сказывает Яков, что враг рода человеческого искушает его гордостию. «Инокам подобает писать деяния царей, бытописания земли или подвиги святых угодников, – продолжал старец, – и иноки исполняли то во славу божию и назидание людей, никогда же упоминающе о себе; ты же пишешь не о царях и не жития святых, но паче о себе, прославляюще деяния своя и превозносяще грех; то бо есть наваждение диавола». И покорный инок сделал своими руками киот, положил в него последние остатки всего, что любил на земле: крест, кольцо, цепь царевны и рукопись свою, присоединя к ней письмо священника, известившее его о смерти Душеньки, и отнеся в церковь, где впервые осенила его благодать в таинстве святого крещения. Не знаю, не упрекал ли себя после набожный отшельник, что рука его сохранила рукопись и не предала огню; с тех пор он не являлся более в селе и никто ничего не знал о нем. Монашеское имя его было написано в рукописи и после вычеркнуто, как и несколько строк, в которых он, кажется, говорил о монашеской жизни своей.
– Что ж потом? – спросил Горский.
– Потом хозяйка принесла форели, или лососки, как называла она, и мы их ели, вспоминая отшельника.
– Может быть, бедная Душенька в Сибирском крае была счастливее, чем в палатах своей боярыни, – заметила Наталья Дмитриевна со вздохом и подняв к небу довольно сентиментально для ее лет свои ясные голубые глаза.
– Ах, тетенька! Как можно это думать! Может ли быть, чтоб Левенвольд забыл…
– Извольте посмотреть, как дети стали некстати понятливы! – прервала вспыльчиво старушка, откинув назад ленты своего чепчика. – Я совсем не думала об Левенвольде, Любовь Ивановна, я хотела сказать совсем другое. Нет, беда с повестями! Эти девочки наслушаются их да и начнут мечтать о вечной любви. Нет, Любовь Ивановна, это последняя повесть, больше не услышите! Читайте советы моей дочери и «Journal Pittoresque». Беда с вами!
Любинька не очень испугалась подобного приказания: она слышала его каждый раз, когда неосторожно проговаривалась – она улыбнулась и закусила губу.
– Стало быть, Любовь Ивановна не будет сидеть с нами по вечерам? – спросил доктор после минутного молчания.
– Почему же это?
– Да потому, что мы, верно, не перестанем читать романы и повести.
– Да что же делать? Посудите сами, любезный мой Карл Иванович, эти дети сокрушают меня!
Наталья Дмитриевна рассердилась более потому, что проговорилась сама, чем на понятливость Любиньки, и потому минутный гнев ее начинал проходить; она уже улыбалась и поправляла ленточки, что было знаком, что непогода утихает. Она посмотрела на Любиньку совсем уже другими глазами.
Любинька оставила пяльцы, с минуту смотрела на старушку и бросилась ей на шею.
– Тише, тише, Любинька! Ты сомнешь воротничок!
В самом деле, головка Любиньки грозила пышным уборкам сребровидного воротничка Натальи Дмитриевны; смотря на эти два личика, одно так близко возле другого, столь различные и оба привлекательные, одно прелестью молодости, другое выражением небесной доброты, мне казалось, что вижу пышную магнолию, вплетенную искусною рукою садовника между бледных цветов белой лилии. Я любовалась моею старушкою почти столько же, как ее милой племянницей с ее китайскими глазками.
– Послушайте же, Наталья Дмитриевна, – сказал Горский, – пока мы не сыскали лучшего средства уладить повести наши и присутствие Любовь Ивановны, я предложу вам рассказ, который уничтожит все блестящие призраки, украшающие любовь в воображении этих мечтательных головок. Угодно ли вам это?
– Хорошо, любезный Горский, но полно, возможно ли это? Я ведь помню вашу Марию.
– Ах, моя бедная Мария! Нет, тут не будет ни аневризма, ни доктора.
– Увидим. Ну, это будет последней повестью, Любинька.
– А артиллерист-то наш должен еще рассказать, – сказал доктор.
– Да! Но ведь это из его воспоминаний, а его воспоминания ограничиваются школою и маневрами, не так ли, мой любезный Вельский? Ну, школа еще не страшна Любиньке.
– Увидим, увидим, Наталья Дмитриевна.
– Вы все меня пугаете, мой любезный доктор. Но я знаю моего Жуаника: он только лицом похож на байроновского; ведь я, как молодые девушки, читая повести, придаю видимые формы моим героям, вы это знаете.
– Так и нам есть надежда судить нашею наружностию какого-нибудь Саладина, Амурат-Бека и тому подобное?
– Нет, нет! Я люблю только в Иорках находить черты друзей моих! Доброй ночи, Горский, – прибавила она, видя, что он
