– Что ж, это можно. Только смотрите: вернется она домой, так, пожалуй, ругать вас начнет. Она женщина мстительная, и я за нее не отвечаю.

– Ничего, ругательства стерпим. В одно ухо будем впущать, а из другого выпущать. Так приходить вечером-то, что ли? – спросил купец.

– Очень вам благодарен, что вы такой снисходительный игрок, но вот беда: у меня не может составиться стуколки. Где на этой неделе игроков собрать? И пятерых-то не загонишь. Вот ваше дело – другое, ваше дело – купеческое, у вас среди купечества игроков много да и бумажники-то у них обширнее. Ну чем тут дом опоганится, ежели в стуколку поиграть? Выбросьте это из головы! Ведь мы живем в девятнадцатом столетии. Ну что за предрассудки! Вот ежели бы у вас совсем в доме карт не было. А то все равно лежат же они у вас в квартире.

Купец задумался.

– Чудак-человек, ваше благородие! Да у меня и мебель-то вся кверху ногами опрокинута, шторы и занавески все сняты, всё выколачивают, вытряхают, – сказал он.

– Ничего, мы и при опрокинутой мебели поиграем. А что до штор и занавесок, то можно и скатертью от посторонних взоров окна завесить.

– Все это так-то так… Но вдруг ежели и моя жена вас ругать начнет? Каково в вашем-то чине от купчихи такую словесность стерпеть? Ведь купеческие-то каламбуры чище чиновничьих.

– Любезность за любезность. Вы изъявили готовность от моей жены претерпеть неприятности – извольте, и я к вашим услугам! Брань на вороту не виснет. Да и что такое чин? Да и оскорбления от женщины ни во что не считаются. Так прикажете ужо вечером приходить к вам?

– Нет, не рука. Мне еще труднее, чем вам, собрать стукольщиков-то, – отвечал купец. – Купцы много благочестивее чиновников. Они на Страстной-то неделе и с маслом не вкушают, так какие тут карты!

– Что правда, то правда. Вот незадача! – почесал у себя в раздумье за ухом чиновник и тут же спросил: – Вы в палки играете?

– В лучшем виде.

– Ну вот и отлично! Чего ж нам горевать-то? Ведь тут игра один на один. В палки можно вдвоем играть. Значит, мы вот как сделаем: я приду ужо к вам как покупатель, под видом того, что будто песок и известку покупать для постройки, поговорим об изразцах, о кирпиче, а потом удалимся в комнату, запремся, засядем за зеленый стол да и сразимся. Согласны?

– Нет, вдвоем не расчет. Вы хотите отыграться, и я хочу непременно отыграться, какая же тут картежная музыка может изо всего этого выйти? Ведь кто-нибудь один из нас должен будет проиграть, оба мы выиграть не можем.

– Конечно не можем, но тут уж чье счастье.

– Этого-то мне и не хочется. Только что мы с вами познакомились и вдруг глаз на глаз резаться будем. Мне хотелось бы так, чтобы мы оба выиграли и тем самым для первого знакомства закрепили сердечность наших чувств. А то обыграю я вас – вы на меня коситься будете, обыграйте вы меня – я могу вам какой ни на есть каламбур отпустить.

– Что правда, то правда. Разойдемся! Прощайте! Тогда на праздниках ко мне милости просим, – сказал чиновник.

– Прощенья просим! и ко мне на праздниках пожалуйте. Таким купеческим окороком угощу, что просто на славу! – отвечал купец.

Соседи раскланялись и разошлись в разные стороны.

1879

Антон Чехов

На Страстной неделе

– Иди, уже звонят. Да смотри не шали в церкви, а то Бог накажет.

Мать сует мне на расходы несколько медных монет и тотчас же, забыв про меня, бежит с остывшим утюгом в кухню. Я отлично знаю, что после исповеди мне не дадут ни есть, ни пить, а потому, прежде чем выйти из дому, насильно съедаю краюху белого хлеба, выпиваю два стакана воды. На улице совсем весна. Мостовые покрыты бурым месивом, на котором уже начинают обозначаться будущие тропинки; крыши и тротуары сухи; под заборами сквозь гнилую прошлогоднюю траву пробивается нежная, молодая зелень. В канавах, весело журча и пенясь, бежит грязная вода, в которой не брезгают купаться солнечные лучи. Щепочки, соломинки, скорлупа подсолнухов быстро несутся по воде, кружатся и цепляются за грязную пену. Куда, куда плывут эти щепочки? Очень возможно, что из канавы попадут они в реку, из реки в море, из моря в океан… Я хочу вообразить себе этот длинный, страшный путь, но моя фантазия обрывается, не дойдя до моря.

Проезжает извозчик. Он чмокает, дергает вожжи и не видит, что на задке его пролетки повисли два уличных мальчика. Я хочу присоединиться к ним, но вспоминаю про исповедь, и мальчишки начинают казаться мне величайшими грешниками.

«На Страшном суде их спросят: зачем вы шалили и обманывали бедного извозчика? – думаю я. – Они начнут оправдываться, но нечистые духи схватят их и потащат в огонь вечный. Но если они будут слушаться родителей и подавать нищим по копейке или по бублику, то Бог сжалится над ними и пустит их в рай».

Церковная паперть суха и залита солнечным светом. На ней ни души. Нерешительно я открываю дверь и вхожу в церковь. Тут в сумерках, которые кажутся мне густыми и мрачными, как никогда, мною овладевает сознание греховности и ничтожества. Прежде всего бросаются в глаза большое распятие и по сторонам его Божия Матерь и Иоанн Богослов. Паникадила и ставники одеты в черные, траурные чехлы, лампадки мерцают тускло и робко, а солнце как будто умышленно минует церковные окна. Богородица и любимый ученик Иисуса Христа, изображенные в профиль, молча глядят на невыносимые страдания и не замечают моего присутствия; я чувствую, что для них я чужой, лишний, незаметный, что не могу помочь им ни словом, ни делом, что я отвратительный, бесчестный мальчишка, способный только на шалости, грубости и ябедничество. Я вспоминаю всех людей, каких только я знаю, и все они представляются мне мелкими, глупыми, злыми и неспособными хотя бы на одну каплю уменьшить то страшное горе, которое я теперь вижу; церковные сумерки делаются гуще и мрачнее, и Божия Матерь с Иоанном Богословом кажутся мне одинокими.

За свечным шкапом стоит Прокофий Игнатьич, старый отставной солдат, помощник церковного старосты. Подняв брови и поглаживая бороду, он объясняет полушепотом какой-то старухе:

– Утреня будет сегодня с вечера, сейчас же после вечерни. А завтра к часам ударят в восьмом часу. Поняла? В восьмом.

А