ее отдаленность. Мы были правы оба, ни она, ни я лгать не хотели. Наши дороги расходились. Но около меня была возвратившаяся любовь господина, его жизнь как будто бы показывала мне мою будущую судьбу, и такие же, как у него, одиночество, память о первой подруге показались мне тогда лучшим выходом и единственной возможностью сохранить интерес к жизни и, может быть, вернуть отдалившуюся от меня Люль. Недавно ненужный в счастливые дни, занятый любовью к хозяйке Люль, снова необходимый в тишине и воспоминаниях, я сам теперь нуждался в господине, в его силе и умении любить. Боль, которую я тогда испытывал, была им побеждена. Я хотел у него научиться и теперь, мне кажется, научился любить.

34

В утро, начавшееся, как другие, я ждал, когда господин кончит работу. В те дни он, возвратясь к первой подруге и еще более оценив ее, работал с обновленным напряжением. Его снова словно зачаровала и повела за собой та таинственная музыка, которая нисходила на него с портрета. Было позднее утро, когда он, усталый и счастливый, встал из-за стола и выпустил меня в сад. Я хотел идти в парк и в калитке столкнулся с Люль. Это было так неожиданно, что мы оба растерялись.

– Ты… куда? – натянуто улыбнувшись, спросила меня Люль. Ее голос показался мне глухим и сдавленным.

– В парк, – ответил я, – а ты?

– А я из парка. Тебя там не было эти дни. Я хотела знать: ты здоров, дома или нашел более интересное место для прогулок? – она снова улыбнулась. – Ну, пойдем. С тобой – можно? Я не помешаю? – сказала она с шутливой и грустной иронией. – Только не в парк, не в парк, пожалуйста, – добавила она поспешно и с отвращением.

Мы молча пошли в другом направлении. Каждый раз, когда наши глаза встречались, Люль принуждала себя к улыбке. Что-то искривленное, дергающееся делало эту улыбку вымученно-жалкой. Было похоже на то, что Люль хотела заплакать, но всеми силами не хотела мне этого показать.

– Они мерзко воспитаны, эти твои Фоллет и ее знакомые, – сорвалось наконец вместе с подавленным всхлипом. – Все вы – мерзкие, грубые, вам всем нужно от нас только одно.

Я не знал, что нужно было ответить на этот незаслуженный упрек. Я почувствовал другое: отвернуться, уйти, ставить какое-либо условие было бы бессмысленно. К Люль вернулось ее прежнее.

Я шел молча, мне казалось: говорить было не нужно.

– Что же ты молчишь, Джим?

– Я не знаю, Люль, что ты хочешь от меня услышать?

Я и в самом деле не знал, что я мог бы сказать. Не задавать же было вопрос, почему случилось так, что я был один эти месяцы, и кончилось ли теперь мое одиночество. Я не сказал ничего, но ближе подошел к Люль, так же как подходил в то время, когда нас ничто не разъединяло. Люль поняла и благодарно посмотрела на меня.

Она пришла в тот раз ко мне, конечно, не с раскаянием и тем более не за моим прощением. Ни в том ни в другом не было необходимости. Взволнованная и оскорбленная, она почувствовала тогда нужду обратиться к себе, той, какою она была прежде, там искать помощи. Вероятно, это обращение было невозможно, когда она бывала с Фоллет и новыми знакомыми, понадобились другие отношения, другая близость, я, если я действительно тот, с которым у нее не было лжи и, еще больше, ошибки. Не себя, а меня проверяла Люль на том свидании.

– Джим! Ты должен понять всё: я тоже не хочу этого и не могу иначе. Это сильнее нас. Тебе нужно расстаться со мной, полюбить другую. Так должно быть, Джим, ты должен быть счастливым. Но ты… ты нужен и мне. Без тебя… Нет! Так будет, так нужно!..

Люль произносила эти слова, глядя в какую-то видимую ею одною даль, и ее глаза говорили мне, что там, в той дали, для нее, Люль, счастья не было.

35

Она ушла в тот раз от меня, ушла опять туда же, в парк, к Фоллет, я встречал ее несколько раз в том же или подобном окружении. Да! Люль действительно не хотела так жить и не могла в те месяцы жить иначе. Ее всё там возмущало, и она всё принимала почти с радостью. Я не знаю для чего, но Люль часто упрашивала меня не уходить, когда к нам подходили ее новые знакомые. Не желая огорчать ее, я оставался и, помню, совершенно искренно хотел понять, что же привлекало и занимало тогда Люль. Внешность? – нет, не это. Внутренняя значительность? – нет, тем более, – интересного ничего не было. Но что же тогда? Любопытство, жажда новых ощущений, дремавшая ранее и заявившая о себе с такой огромной силой? Может быть – это, не знаю. Но я знаю, что влечение Люль не могло быть остановлено ничем. Успех, повторяю, был в самом деле очень большой, но еще больше, тяжелее и мучительнее была расплата за измену себе прежней. Сквозь обиду, боль, невозможность и нежелание разлюбить я ждал, чем кончится эта борьба двух Люль. Не отвернуться, не уйти, но стать еще ближе и внимательнее нужно было для того, чтобы не сделать еще хуже и не потушить в Люль того огня, который был в ней и который и в те дни освещал и согревал нас обоих.

36

Наши встречи вдвоем в то время были редкими и мучительными. Боль, ревность ощущались тем сильнее, что я не выпускал их на волю и спокойно, просто, как будто бы у нас шло всё очень хорошо, говорил с Люль. Я смеялся, шутил, и только голос у меня иногда срывался. О, если бы Люль была другой, удовлетворялась бы своей новой жизнью. Было бы тяжело, но уж теперь-то я не жалел бы о потере. Гримаса, исказившая нежный и светлый облик моего счастья, вызывала больше недоумения и страха, чем ревности. Светлые лучи не гасли никогда, их покрывали иногда темные, но свет всё-таки оставался. Мое счастье и мучение заключались в том, что в моей подруге добра было, – может быть, на ее несчастье, – больше, чем зла, и она не могла ужиться с тем, с чем так легко уживаются многие. Поэтому я терпел, молчал, ничем не показывал, как мне тяжело, но голос у меня иногда всё-таки срывался. Люль чувствовала это и понимала мое состояние, но помочь мне, развеселить меня по-настоящему она не могла. Ей и самой было невесело.

37

Трудные для нас дни продолжались.

– …как всё нехорошо, Джим, – говорила Люль, – я уйду, буду опять только с тобой.

И через минуту она прибавляла:

– Нет!