Одного из юношей за столиком, одетого чуть беднее, но на вид более умного, уже взяли «в оборот»: насколько успела изучить Фея-Бабочка царившие здесь порядки, скоро он удалится в одну из задних комнат в обществе милой Яню. А вот второй, худощавый, с острым лицом, нефритовой шпилькой в волосах и какими-то нервными движениями, отстранил в сторону молодую Юби и жестом подозвал к себе Аосянь:

— Эй, красавица! Налей мне выпить!

И по взгляду госпожи Фенфанг поняла Фея-Бабочка, что если она разозлит этого клиента, наказания не избежать.

Почти не удивилась Аосянь, когда молодой господин жестом, который даже не пытался выдать за случайный, уложил ладонь на её ягодицы и крепко сжал пальцы. Смогла она не дрогнуть и не пролить ни капли вина мимо чаши, мысленно напоминая себе, что это не сложнее, чем продолжать сражаться при множестве ран.

Разница лишь в том, что прежде раны наносились лишь её телу. А раны гордости были куда страшнее.

— Ты так прекрасно танцуешь, — приговаривал он, — И такая приятная на ощупь. Ты не из благородных?

— Поблагороднее многих, — не удержалась Бог Войны от того, чтобы огрызнуться.

К счастью, он, похоже, не понял намека.

— Я из семьи Цзюй, — сообщил он с таким видом, будто ей это должно было что-то сказать.

— Сочувствую ей, — снова не удержалась Аосянь.

— Кому? — непонимающе нахмурил брови молодой господин Цзюй.

А Фея-Бабочка сообразила, что уточнять, что она имела в виду семью, у которой родился столь недостойный наследник, — значит нарваться на неприятности.

— Я имею в виду Юби, — нашлась она, — Вы столь грубо отставили её в сторону. Мне больно на это смотреть.

— А, — отмахнулся он, — Она тебе и в подметки не годится.

То, что Юби его прекрасно слышала, его явно не смущала.

— Я Цзюй Юань, и всегда выбираю для себя все самое лучшее.

С этими словами он скорее ухватил, чем обнял её за талию и почти что силой усадил себе на колени.

— Молодой господин, — попыталась запротестовать Аосянь, напоминая себе, что ударить его она не имеет права, — На вас ведь смотрят. Вы ведете себя неприлично.

— Это публичный дом, — парировал Юань, — Здесь нет понятия «неприлично».

Но уже через секунды его лицо расплылось в улыбке:

— Или ты намекаешь на то, что нам пора уже перебраться в комнату? Хозяйка! Я оплачу её на всю ночь!

Госпожа Фенфанг оказалась рядом настолько стремительно, что казалось, она телепортировалась.

— Молодой господин Цзюй, — пропела она, — Эта девушка — настоящая жемчужина «Аромата Лилии». И она невинна и чиста, поэтому…

— У меня денег хватит, — оборвал её Юань, — Я хочу её.

«Не бить его. Не бить. Нельзя, Аосянь!»

— Господин, — нашлась девушка, — Позвольте усладить ваш слух игрой на цине.

— Цинь? — поморщился он, — Что мне до циня?

На помощь неожиданно пришла госпожа Фенфанг:

— Поверьте мне, молодой господин Цзюй, во всем городе никто не играет столь прекрасно, как наша Небесная фея. Вам непременно нужно услышать её игру; вы заслуживаете этого. Она ведь потому не выступает с цинем при всех, что простые обыватели недостойны слышать её. Но вы… Наедине…

Какими чарами околдовала она его, какое волшебное слово дало слабой женщине власть над аристократом? Аосянь не знала ответа.

И не уверена была, что хочет его знать.

Что ответ не заставит её разочароваться еще больше в людях Земного Царства.

По крайней мере, когда уединились они в дальней комнате с алыми занавесками, то Фею-Бабочку и молодого господина Цзюй разделял недорогой, но качественный и благозвучный цинь. Прежде, когда Аосянь еще играла для самой себя, простенькое заклинание позволяло ей подвесить инструмент прямо в воздухе. Сейчас даже это было ей недоступно, и цинь приходилось уложить на стол.

Изящные, тонкие пальцы феи перебирали струны, выводя чистую и невыразимо-печальную мелодию. Она не играла по нотам, не следовала порядку, записанному на бумаге, — нет, гармония её музыки подчинялась лишь её собственной душе. То, что чувствовало её сердце, — вот и все, что вкладывала Инь Аосянь в свою игру.

Сейчас это была боль. Тоска. Смутное ощущение того, что никогда не вернется. Угасающие образы далекого дома, прежней жизни и прежней судьбы. Одиночество на чужбине и унижение игрушки в чужих руках.

Безмолвно повисший в воздухе вопрос: Что будет дальше?

И есть ли оно вообще, — будущее?

Цзюй Юань слушал её, подперев пальцем висок, но видно было, что он скучал. Музыка не трогала его, не откликалась в его сердце. Боль Аосянь, её потери были ему непонятны.

Её музыка была для него лишь тем, что нужно выслушать, прежде чем добраться до желанного тела.

— Достаточно, — сказал Цзюй Юань.

И пальцы феи замерли над струнами.

— Я не закончила, — только и сказала она.

— Ты еще даже не начала, — проворчал юноша, — Или вздумала дурить меня?!

Бог Войны гордо вздернула нос, и в её аметистовых глазах отразилась бледная тень прежнего огня.

— Я никогда. Никого. Не дурю, — отчеканила она.

Лишь на секунду смешался молодой господин Цзюй.

Затем же широкая ухмылка растянула его губы.

— Хорошо, если так.

И отодвинув в сторону столик с цинем, он придвинулся ближе к девушке. Решительным, бесцеремонным движением он приспустил халат с её плеч, оставляя её в тонком, ничего по сути не скрывавшем шелковом платье. Восхищенно оглядывал он её тело.

— Ты такая красотка, — отметил Цзюй Юань.

Если он думал, что от такого комплимента её сердце растает, то глубоко ошибся. Закусив губу, Инь Аосянь смотрела ему в глаза, и лишь презрение отражалось в её взгляде.

— И вам это нравится? — спросила она, — Прикасаться к женщине, зная, что она чувствует к вам лишь отвращение?

На мгновение глаза юноши удивленно расширились, и Аосянь даже подумала, что что-то такое и имела в виду госпожа Фенфанг, говоря про образ рыбы.

А затем хлесткая пощечина обожгла её лицо. Удар Цзюй Юаня не был и на сотую долю столь силен, как атаки демонов, что приходилось ей принимать за свою жизнь; он не был сравним даже с наказаниями палками в «Аромате Лилии».

Но почему-то сейчас казалось Фее-Бабочке, что недостаток телесной боли с лихвой компенсирует унижение.

— Знай свое место, — задыхаясь от гнева, прошипел молодой господин Цзюй, — Небесная фея? Ха! Ты всего лишь девка,