Алла подняла глаза.

И в этот момент я впервые особенно остро заметил, как она изменилась за последние месяцы.

Нет, не постарела — наоборот. В ней было больше света, больше собранной красоты, какой-то новой, тревожной женской силы. Новая стрижка делала лицо острее. Взгляд стал прямее. Одежда — смелее. Она вся словно вышла из кокона, но не ко мне. Куда-то в сторону от меня.

Раньше я бы, может, просто порадовался. Или заподозрил бы, что у нее кто-то есть. Странно, но до этого вечера я ни разу не позволял себе думать об этом по-настоящему. Мужчины вообще плохо представляют, что женщины тоже способны на тайную жизнь. Особенно если привыкли считать их своей константой.

— Нам нужно поговорить, — сказал я.

Она медленно закрыла книгу.

— О чем?

— Не здесь.

Она встала.

Мы пошли на кухню — странно, но именно кухня всегда была местом наших самых важных и самых ужасных разговоров. Словно вся семейная правда предпочитала бытовые декорации: стол, чайник, керамическую вазу с фруктами, темное окно.

Алла налила себе воды. Мне не предложила. И правильно сделала — я бы все равно не смог проглотить ни глотка.

— Я слушаю, — сказала она.

Я видел, как она напряжена. Видел эту внутреннюю собранность, как у человека, который давно живет в ожидании плохих новостей и потому встречает их не с ужасом, а почти с готовностью.

И вдруг понял: я опоздал не только с сыном. Я опоздал со всем.

— Сегодня ко мне пришел человек, — начал я. — Молодой парень. Его зовут Павел.

Алла молчала.

— Он… мой сын.

В тишине что-то звякнуло.

Только через секунду я понял: бутылка воды выскользнула у нее из пальцев и упала на пол. Пластик подскочил, вода растеклась по плитке. Алла даже не посмотрела вниз.

Она смотрела на меня.

Если бы в ее глазах был крик, истерика, ненависть — мне было бы проще. Но в них было совсем другое. Пустое, ледяное потрясение человека, который уже очень много выдержал и все равно оказался не готов к еще одному удару.

— Что? — переспросила она тихо.

— У меня есть сын, — повторил я, и собственный голос показался мне чужим. — Ему двадцать три. Я не знал… точнее, я не знал, где он. Я знал о беременности его матери, но…

Я запнулся.

Потому что дальше начиналась территория, где любой порядок слов звучал одинаково мерзко.

— Но ты бросил ее, — закончила за меня Алла.

Я опустил глаза.

— Да.

— И ребенка тоже.

— Да.

Она отвернулась. Уперлась ладонями в столешницу.

— Когда? — спросила, не глядя на меня.

— До нашей свадьбы. Еще до брака. Это было… давно.

— До свадьбы, — повторила она. — И ты молчал все эти годы.

— Я боялся.

Она коротко, страшно усмехнулась.

— Как удобно вы, мужчины, все объясняете этим словом.

— Это не оправдание.

— Конечно, не оправдание. Это диагноз.

Я хотел подойти. Коснуться плеча. Хоть что-то сделать, чтобы сократить расстояние, которое росло между нами с каждым словом. Но не решился.

Потому что внезапно почувствовал: я не имею на это права.

— Я должен был сказать раньше, — произнес я. — Давно. Но каждый раз откладывал. Думал, если эта история осталась в прошлом, то…

— То не считается? — резко обернулась она.

— Нет.

— То удобно.

Я молчал.

Она смотрела прямо, без слез, без дрожи, и от этого становилось только хуже.

— Знаешь, что самое страшное? — сказала она наконец. — Даже не то, что у тебя есть сын. И даже не то, что ты солгал. А то, что ты настолько привык жить кусками правды, что, наверное, уже и сам не понимаешь, где у тебя настоящая жизнь, а где — ее репетиция.

Слова били точно.

Потому что были правдой.

— Алла, — начал я.

— Нет, — перебила она. — Теперь я скажу.

И в этот момент что-то в ее лице изменилось. Как будто до сих пор она еще держала внутри какую-то последнюю перегородку, а сейчас сама ее снесла.

— Я тоже тебе изменяю.

Я не сразу понял.

Точнее, понял смысл слов, но не смог встроить их в реальность.

— Что?

— Я. Тоже. Тебе. Изменяю, — повторила она очень четко. — Уже не первый раз. С Кириллом. Нашим фотографом.

Мир не рухнул.

Он сместился.

Тихо. На несколько сантиметров. И от этого стало только страшнее, потому что я физически почувствовал, как привычная конструкция моей жизни теряет равновесие.

— Кирилл? — переспросил я глупо.

Из всех слов именно это оказалось первым. Имя. Молодое имя. Чужое имя в моем доме.

— Да, — ответила она. — Тот самый.

Я смотрел на нее и ощущал одновременно ярость, унижение и совершенно чудовищную иронию. Я, изменявший ей годами, стоял сейчас на собственной кухне и слушал, как жена ровным голосом сообщает мне о любовнике. Молодом. Красивом. Наверняка восхищенном ею так, как я давно перестал восхищаться вслух.

Больно? Да.

Справедливо? Тоже да.

Эта смесь почти сводила с ума.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил я.

— Потому что я устала жить в этом морге, — ответила она. — Устала быть идеальной мертвой женой при живом, но давно отсутствующем муже.

— Как давно?

Она пожала плечами:

— Какая разница?

— Для меня есть.

— А для меня нет, Игорь. Потому что дело не в датах. Не в количестве ночей. Не в том, кто начал первым и кто был хуже. Дело в том, что нас давно нет.

Я сделал шаг к ней.

— Неправда.

Она посмотрела на меня с такой горькой жалостью, что мне захотелось ударить кулаком в стену.

— Правда. Просто ты последний, кто это заметил.

Я схватился за край стола так сильно, что побелели пальцы.

— Ты любишь его?

Алла закрыла глаза на секунду, потом открыла.

— Нет.

Эта правда, вместо облегчения, принесла новый укол.

— Тогда зачем?

Она молчала.

И я вдруг понял ответ раньше, чем она произнесла его.

— Из-за меня?

— В том числе, — сказала она тихо. — Из-за тебя. Из-за себя. Из-за пустоты. Из-за того, что мне нужно было хоть где-то почувствовать, что я еще живая.

Я опустил голову.

И в эту секунду впервые за долгое время увидел нас обоих без привычных ролей и защит.

Не виноватый муж и преданная жена.

Не успешный мужчина и холодная женщина.

Не хозяева красивого дома.

А двух измученных людей, которые так долго друг друга не слышали, что начали затыкать внутренние дыры чужими телами.

Это было почти невыносимо.

— Что теперь? — спросил я глухо.

Алла отступила на шаг.

Очень маленький шаг.