Ознакомительная версия. Доступно 50 страниц из 277

Все смотрели на город.

– Здоровая жаба плюхнула, всамделе танки прорвались к окраинам, – произнес Ремешков, покосившись туда, где упали осколки, но голову не пригнул, только слегка подался книзу.

– Товарищ капитан, видели? Где они, фрицы? – встрепенувшись, с задышкой заговорил Степанов. – Под нос зашли. Не выдержали там, а мы стоим…

Теперь все вопросительно глядели на Новикова. Солдаты вроде бы ждали от него подтверждения, что немцы действительно прорвались к окраинам города, что на пространстве между окраиной и высотой, по-видимому, мало пехоты или вовсе нет ее.

Новиков знал: могло быть то и другое, но что бы ни говорил он сейчас успокоительное, обнадеживающее, лживо-бодрое, это не рассеяло бы тупой тревоги, и понимал, что успокаивать солдат не имело смысла. И Новиков сказал резко:

– Убедить себя в том, что немцы захватят город и прорвутся в Чехословакию, легче всего. Но если они прорвутся, а мы их пропустим, считайте, что кровь здесь проливали мы даром. Хотите этого? Я – нет. А мы можем их пропустить, и они уйдут без боя. Спокойно уйдут, подавят восстание словаков, чтобы воевать потом. Вы поняли? На какой черт тогда положили здесь половину батареи? Да и не только мы!.. Что молчите, Степанов?

– Да что вы, товарищ капитан? Да я же просто… – забормотал тот в замешательстве, по-прежнему щупая, дергая мясистые щеки.

– Ладно, бывает. Будем считать, что этого разговора не было, – уже дружески сказал Новиков и чуть-чуть улыбнулся. – Ремешков, что вы это тут рассказывали? Не секрет – послушаю, секрет – уйду.

– Тоже чушь плел про якусь старушку, – насмешливо проговорил Порохонько и отмахнулся. – Лягалов был, тот рассказывал про мирную жизнь. Як писал. А это так – баланда, рвет с нее… Брешет лучше, чем конь бегает!

Ремешков помялся, заморгал белыми ресницами.

– Нет, серьезно, не врал я, честное слово, товарищ капитан, – заговорил он с запинкой, неловко оправдываясь. – Пошла у нас одна старушка в лес за ежевикой. Нет, ты, Порохонько, рукой не махай, это правда, ей-богу. Ну вот, пошла… и упала. А у нас много колодцев высохших в лесу, и змей там всяких по-олно. Ну, в общем, нашли эту старушку соседние колхозники дней через пять. Всю в змеях – мертвая…

И Ремешков таинственно, вприщур последил за полетом реактивных мин среди зарева. Он, похоже было, ждал, что его будут просить рассказать дальше и подробнее, но солдаты молчали.

– Змеи? – скрипучим баритоном спросил старшина Горбачев, завозившись под плащ-палаткой: видимо, проснулся, озябнув на холодке.

Ремешков взглянул в сторону ящиков, подтвердил:

– Ну да, гадюки и всякие там…

– Ни одна бы не ушла! – заспанно рокотнул из-под плащ-палатки Горбачев и, сладко зевнул, крякнул.

– Как это так? Кто? – не понял Ремешков.

– Всех бы передушил! – сказал Горбачев, поворачиваясь на ящиках. – Нашел чем пугать.

– Так же змей много. Ну, уж брось ты!

– А-а! Чепуха гороховая! Всех бы передавил! Чего бросать? Ни одной не осталось бы. А ты бы нет?

– О себе не думал, – ответил Ремешков обиженно.

– Это кто ж тебя так учил? В каких школах?

Горбачев, сонно крякая, нажимом ног немного стянул сапоги, потом, не дождавшись ответа, затих на боку, задышал ровно – так мог спать лишь физически несокрушимый человек.

– Странная история, – сказал Новиков, скрывая улыбку; он помнил, как прорывался вместе с Ремешковым к орудиям Овчинникова, и ему не хотелось обижать его. – Очень странная, но довольно интересная. – И поднялся, добавил: – Будет связь – вызвать. Я – ко второму орудию.

Справа ударил танк по высоте.

Только наедине с самим собой, шагая к орудию Алешина, он тщательно взвесил всю серьезность создавшегося положения. Было ясно: бой в городе, длившийся вторые сутки, достиг того предела, когда достаточно малого перевеса сил немцев – и судьба города будет решена: его сдадут. И этот перевес был у немцев. Это была та прорвавшаяся из Ривн группировка, что после утреннего боя отошла в лес, сохраняя танки, и прекратила атаки перед высотой. То, что видел Новиков в котловине, когда шли к орудиям Овчинникова, убеждало: немцы разминируют поле, открывая проходы к озеру, к переправе вблизи высоты. Но медлительность их была загадочна, до конца непонятна ему. Он хотел и не мог точно предугадать, что случится этой ночью через минуту, через час или к утру, и, так или иначе, не верил, что наши сдадут этот город и немцы уйдут за границу, в Чехословакию. В этом была большая невозможность, чем потерять все, что связывало его с людьми, с которыми он дошел до Карпат.

Второе орудие стояло на правом краю высоты.

– Стой! Кто топает?

– Капитан Новиков.

Человеческий силуэт в плащ-палатке затемнел возле низкого щита орудия; лунный свет полосами серебрился на плечах часового. Он шагнул навстречу Новикову, и тот спросил не без удивления:

– Кто это – Алешин? Что за новость? Ты часовой?

– Я, товарищ капитан, – возбужденно ответил Алешин. – Всех загнал спать в землянку. Торчат и торчат на огневой. Прямо зло берет. Пусть успокоятся.

Новиков невольно усмехнулся:

– Сегодня, Витя, сами солдаты решают – спать им или не спать. А уж если офицер часового изображает, тут не успокоишь. Ясно, Витя? Поставь солдата, не трепи им нервы.

– Слушаюсь, – охотно ответил Алешин, сдвинул козырек со лба, сбросил плащ-палатку, будто жарко было, заговорил с оживлением: – Что они молчат? Надоело ждать! Скорей бы, товарищ капитан!..

Впереди, над пехотными траншеями, встала ракета. Повисла в тихом синем воздухе, потухая, скатилась в минное поле. Новиков и Алешин присели на станины. Но немецкие и наши пулеметы молчали. В розовом сумраке зарева Новиков видел, что Алешин смотрит на него прямо, не мигая, увеличенными, возбужденными глазами – резких веснушек на лице не было видно. И пахло от него не шинелью, не табаком, а каким-то приятным запахом: то ли шоколадом, то ли мятными галетами, то ли сладковатым мальчишеским потом. Этот запах был мягок, домашен, тепел, никак не вязался он ни с чем, о чем думал Новиков, идя сюда, и лишь до ясной ощутимости вдруг приблизил, напомнил Лену, недавнее тепло ее вздрагивающих пальцев.

Алешин произнес с горячей досадой:

– Без конца ракеты кидают, а надоело ждать! Даю слово, начнется бой, еще пять танков на мой счет запишете! Верите?

– Верю, верю…

Смешанное чувство любви и жалости к Алешину ветерком прошло в душе Новикова. Он, Алешин, не утратил непосредственности молодости и торопил то, что не осознавал или эгоистично не хотел осознать, но что хорошо понимал Новиков. Сам Новиков не смог бы точно определить, где

Ознакомительная версия. Доступно 50 страниц из 277