— Таубиш, ты не пьешь?

— Что-то я вроде малость свихнулся, и мне чудится — я попал в средневековье.

— В те поры легко наносили увечья, — заметил Лоужил.

— Вроде я чего-то недопонимаю, — продолжал Таубиш.

— Забудь об этом, — перебил его Шило. — Иному не хватает четверти века, чтобы найти одно-единственное неизвестное.

Забудь, забудь, а что, собственно, забывать?

Лоужил спустился с высоты на землю.

— Слушай, что ты делаешь сейчас?

— Тебе интересно? В детстве у меня была игрушечная типография, маленькие резиновые печатки. А я хотел большую печатную машину. Теперь я ее имею, только печатает она не на бумаге, а на тканях. Вот уже много лет. Будем печатать и книжки для детей. Текст и картинки на ткани. В этом есть и моя заслуга. Но я не директор, заведую отделом. Достаточно?

— Я понял это сразу, — Лоужил оживился и в то же время стал спокойней, беззаботней, мотнул головой, сверкнув лысиной. — Если хочешь набить карман — сделаю тебя своим замом, мы это дело могли бы запустить у нас. Приступишь к работе через месяц, обоснование — необходимость укрепить организацию партийными кадрами. Мы все с тобой обмозгуем. Бумажек на шесть будешь получать больше. Недурственно, а? А там и министр будет за нас. С книгами для детей джоб[84] фантастически перспективен. Наша модернейшая техника да твои идеи — и вашу славную мануфактуру мы за неделю положим на лопатки.

Вечер начинает становиться просто интересным, подумал Таубиш. Мы пообнимаемся, порыдаем, поговорим о делах служебных, похлопаем друг друга по плечику…

— Ты хочешь иметь мою благодарность по гроб жизни? — спросил он. — Смотри, Лоужил, нам двоим незачем заливать друг другу мозги. Да ты не бойся, я больше не стану говорить о Томеше.

— Он мертв.

— Именно. Он один мог бы рассказать, как было дело.

— Не будь ты моим одноклассником, я привлек бы тебя к суду, — и Лоужил описал вокруг головы петлю, намекая на безвыходный тупик, в котором оказался противник. — Не дури. Я перед всеми заявлю: хочу помочь тебе как школьному товарищу, однокласснику, о котором знаю, что он заслуживает лучшей участи, чем ходить драить собственной ладошкой дверные ручки у начальства. Говори, что согласен.

Таубиш отрицательно покачал головой.

— Мы едва ли найдем общий язык. Забудь об этом.

— Ты еще передумаешь, — самоуверенно возразил Лоужил.

— Мне в самом деле нечего передумывать.

— Бред собачий! — взорвался Лоужил. — Главное — дело и деньги, а не дерьмовое взаимопонимание. Ты ни о чем не имеешь понятия. Я ведь совершенно серьезно. Есть у меня один смешной человечек, Рышка, мне надобно от него избавиться…

Таубиш снова видел старинный дубовый письменный стол, который собирался купить. Ножки стола — львиные лапы, сверкающую столешницу подпирают оскаленные львиные морды. «Будешь редактором в нашем филиале, сказали ему, наплюй на учебу». Так легко стать счастливым и довольным! Полгода спустя пришлось признаться себе: ничего не умею; кое-как слепить худосочную заметку о новой поточной линии не значит писать. А воображение-то рисовало, что из-под его пера выйдут полные драматизма репортажи, на страницах которых будут жить полнокровные герои, а не пассивные, примирившиеся со всем потребители… Там же ему предложили руководящую должность. Но письменный стол он уже не стал покупать. Смешно убеждать себя в собственной исключительности, да еще этот стол — львиные лапы, львиные морды. Он отказался. Его снова уговаривали: плюнь на учебу; и жена. Его жена ушла от него, вышла замуж за КОЕ-КОГО, а не за неудачника! Львиные лапы, львиные морды. Крах личности? Вовсе нет! Выбор был прост: чистить канавы или быть человеком с положением. И многозначительно поднятый указательный палец отца. Даже отец перестал его понимать… Львиные лапы, львиные морды. Кто же смотрит сейчас на них с удовлетворением, согреваемый мыслью о своей незаурядности, о том, что родился под счастливой звездой? Кто из собравшихся задумывался над понятием «личная свобода»? У кого из них нашлись силы вернуться с полпути и начать все с самого начала? Есть ли смысл объяснять, что в то время, когда они делали первые шаги по лестнице, манимые тем своим огоньком, он возвращался назад, чтобы найти в своей жизни более глубокий смысл, чем только приличная мзда и визитная карточка с оптически приятной должностью? Если сейчас объяснить, что ему хочется оставить после себя нечто значительное, а не вдову, увешанную драгоценностями, ведь все, кто тут собрались, станут гоготать.

Лоужил смеялся, смеялась Эвичка. Лицо ее приобрело неожиданно вульгарное выражение.

— На даче нам сделали ставни с вырезами в виде сердечка, — рассказывала она, — через одно из них я буду высматривать тебя.

— Блеск, — ликовал Лоужил. — Я покорён и привезу ящик шампанского и икру!..

— У тебя в голове одна жратва, — притворилась она разочарованной.

— Я не предполагал, что ты так легко позволишь соблазнить себя — ведь кругом и без того столько соблазнов!

Эти двое говорили что-то еще, он уже не слушал, но чувствовал их беседу всеми напряженными до предела нервами. Надо взять себя в руки, я распустился! Наивный дурак, может, кругом все такие, и я пропаду, если не приспособлюсь, пропаду, не выдержав, а они еще и притопчут…

Если я сейчас пойду, я успею на поезд и застану Франтишека, он в ночной смене. Может, ему в конце концов удалось схватить эту проклятую зелень! Какого дьявола она отливает синевой?! Книгу образцов времен первой республики надо просто-напросто выкинуть. Техника ушла вперед, в науке колоссальные достижения, а примерно трети колеров нет и не будет! «Пусть вам напечатают в Вене! А мы с вами живем в Чехословакии!»

Чем больше заняты мои мысли — собой, своим телом или окружающими вещами? Пожалуй, окружающими. Тело — какое есть, такое есть, я в нем ничего не изменю. Раненый солдат ползет со связкой гранат, чтобы остановить бронированную машину, у раненого одна мысль — во что бы то ни стало выиграть максимум времени для своих товарищей. О своей жизни он не думает, он кажется себе неуязвимым… Я не раненый солдат, чья смерть оттянет момент гибели остальных хотя бы на полчаса, и все же я должен заставить наших