В палату входили посетители, и с каждым вошедшим Мартину становилось немного свободнее.

— Где же она теперь, если не в кабаре?

— Не знаю, — Юлика слегка опечалилась. — А может, и нигде! — вырвалось у нее. — Нет, вы не бойтесь, Альжбета не пропадет. — Это Юлика сказала уже с холодком. — Когда ей было шесть лет, мама повезла ее к тетке в Лученец. На какой-то станции мама вышла купить лимонаду, а Альжбете наказала сидеть и никуда не двигаться. Мама возвращается в вагон — а Альжбеты нигде нет! Бегает мама по вагону, в ужасе ищет ребенка, а поезд уже трогается… Мама в панике весь поезд обегала, нет девчонки! На первой же остановке ока — в полицию, а когда, совершенно убитая, вернулась обратным поездом домой — Альжбета спокойно кормит кроликов морковкой… Ее, оказывается, какие-то незнакомые на машине подвезли. Альжбета не любила лученецкую тетку… Да по дороге успела еще где-то раздобыть морковки для кроликов!

Ее руки на коленях стали как мертвые.

— До чего странно после долгого отсутствия в родной дом приезжать, — сказала она после значительной паузы. — Почти вся знакомая молодежь уже переженилась, и занесло их бог весть куда… — Она оборвала. Потом быстро спросила: — Слыхали, что в Орешанке случилось?

— Слыхал. В больнице, знаете, обо всем языки чешут, где что пи случись.

— Не иначе, кто-то донес на них. — Юлика отвела глаза секундой раньше, чем Мартин. — Страшно подумать — теперь никогда не знаешь, кто может на тебя донести…

— Вам-то чего бояться? Ведь ваш муж…

Между ними пролегло мгновение тишины.

— А ваши товарищи с Рагули… навещают вас?

— Им далеко. Слишком много времени потеряют.

Юлика невольно оглянулась на других посетителей. Платочком осушила пот на верхней губе.

— Душно здесь, правда? Не хотите выйти в коридор? Там прохладно, — с облегчением сказал Мартин.

— А вам можно ходить?

— Да мне уже через несколько дней — домой… то есть на Рагулю.

Он встал, набросил на плечи больничный халат. Юлика, смущаясь, вынула из сумки бутылку вина и кусок копченого окорока.

— Что же вы не отдали вашей… приятельнице?

— А ее уже здесь нету, — покраснела Юлика. — Увезли ее позавчера…

Они вышли из палаты и направились к белой скамейке. Юлика вдруг остановилась, кровь разом прилила ей к горлу: по коридору навстречу им шел инженер Бородач. Юлика занервничала, стала прощаться — мол, на автобус пора! — слишком подробно объяснила Бородачу, каким образом она здесь очутилась. Бородач старался не замечать ее замешательства.

— Я на машине, если подождете немного, довезу вас до дому.

— Нет, нет, спасибо, я обещала еще зайти к подруге, нам надо поговорить…

И она ушла, ни разу не оглянулась. В ярких лучах солнца, падавших в окна коридора, мгновенно высвечивались и снова уходили в тень ее красивые загорелые икры. Мартин вдруг почувствовал недовольство — если б не Бородач, успел бы извиниться перед Юликой… За что, собственно?

— Вам уже лучше? — спросил инженер.

— Почему вы… Ведь на работе вы говорите мне «ты», как и всем…

— Мы не на работе. Да я и там обращался бы к вам на «вы», только не хочу лишний раз подчеркивать ваше отличие от других. Впрочем, в нашей профессии манера «тыкать» рабочих — какой-то глупый пережиток времен произвола высших…

— А разве мы не вернулись… к произволу?

Бородач пристально посмотрел ему в глаза, не ответил. Стал расспрашивать, как проходит леченье — от врача он знал, что случай был тяжелым: Мартину вспрыснули сыворотку не за пять минут, а буквально за минуту до конца…

— Если бы не вы, быть бы мне покойником, — сказал Мартин.

— Чепуха. Кто вам действительно спас жизнь, так это Лацо Татар. Вот человек!

Он помолчал.

— Это вы ради меня в город приехали? — спросил Мартин.

— Отвозил жену к поезду — едет погостить к родителям. Лесное уединение не для нее…

Нервный тик задергал ему веко.

— Славно вас тут музыкой потчуют…

— Одно из доказательств бессилия людей против инструкций, которые якобы в их же интересах…

— Мы живем в сложное время, — Бородач коснулся лица Мартина беспокойным взглядом. — Этот водопад музыки — всего лишь иная форма словесной инфляции, которую мы наблюдаем вокруг. Вероятно, этим хотят отчасти заглушить нечистую совесть… Не может быть, чтобы они не испытывали угрызений совести — те, кто приказывает так громко играть…

— Сомневаюсь, чтоб они допускали в себе что-то похожее на совесть, — возразил Мартин. — Тем более что нам гарантирована договором защита на ближайшие четверть века… А тот, кто дал нам такую гарантию, исповедует принцип: если политика того требует — дозволено лгать, изменять, даже убивать.

Мартин пристально следил за светлым косоугольником на противоположной стене: он то загорался, то погасал, когда летние облака набегали на солнце.

— Почему, собственно, вас сюда отправили — ведь это как бы отчасти в ссылку?.. — спросил он.

Бородач нахмурился, поколебался.

— Такова жизнь… Бывает лучше, бывает хуже, — уклончиво ответил он.

Но вопрос в глазах Мартина требовал объяснения.

— Мотивировка была несколько туманной, по крайней мере для меня, — не слишком охотно проговорил наконец Бородач. — У меня, оказывается, отсутствует «перспективная способность подчинить концепцию моей работы интересам будущего Словакии»… Но та концепция, которую хотели мне навязать, означает — сводить леса Словакии для вермахта. И потом: если служащий министерства отказывается, пусть только символически, вступить в Глинковскую гарду — что иного может он ожидать? Да это еще чудо, что меня всего лишь отправили на низовую работу, к волкам и лисицам; не похлопочи обо мне мой бывший однокашник, а ныне высокопоставленное лицо (о заступничестве которого я, кстати, понятия не имел), — быть может, отлавливал бы я теперь этих самых лисиц и волков в роли лесника…

— Но, кажется, устав гарды определяет ее как «внеполитическую национальную организацию»?

— Так ведь и старая «Родобрана» называлась только национальной. Чистая случайность, что она брала пример с некоего движения, чей символ — связка ликторских прутьев…[82]

Мартин внимательно посмотрел в лицо своего собеседника.

— Я восхищаюсь тем, как вы сумели переварить свое… разжалование.

— А кто знает, что такое — разжалование в наши дни?.. И потом: к собственному счастью, вероятно, я нахожусь в плену устаревшего воззрения, что жизнь — нечто совсем другое, чем борьба за успех и политические дрязги. И я не чувствую себя призванным участвовать в создании такого рода мира на ближайшее тысячелетие… — Бородач вынул из