— Есть хочешь? — спросил Лацо шофера, когда подъехали к бараку. — Если немножко подождешь, будет что на зуб положить, дай только Гержаку фартук подвязать.

— Угодно ли господам зайца а-ля Эстергази на мадере? — осведомился Гержак.

— На какой мадере? — не понял шофер.

— То-то и есть, — ответил Гержак. — Графиня Гуттманн-Эстергази порой толковала про что-то такое на мадере, но тут как назло разразился Мюнхен, и я уже не успел ее расспросить.

— Про это, может, знает одна орешанская баба, про мадеру-то, — сказал шофер. — Которая десять лет у попа служила. У которой мужа колесника арестовали.

— Какого колесника арестовали? — насторожился Лацо.

— Да из Орешанки колесника. Позавчера забрали, и с ним еще Фазулю-протестанта, что возле мельницы. Неужто не слыхали?

— Ничего мы не слыхали! — всплеснул руками старый Чепурко. — А ведь приезжал вчера грузовик, две бочки мазута для трактора привозил… Ничего-то нам не говорят! — Он поднял укоризненный взор почему-то не на шофера, а на Лацо.

Уселись вокруг стола. В плите загудело пламя.

— Ну, рассказывай, — нетерпеливо бросил шоферу Лацо.

— Приехала позавчера в Орешанку машина. Сперва думали — господа к девкам прикатили. А машина-то не к трактиру подъехала, у мельницы остановилась. Мельничиха перепугалась — не хотят ли мельницу для немцев отобрать? Нынче все такие пуганые, мало ли что может случиться. А они — нет, в соседний дом, и прямиком к Фазуле-адвентисту: показывайте ваш сарай! Вы вместо воскресенья господня субботы празднуете, как жиды, кроме того, вы ведь крестьянин, а в прошлом году урожай был на славу! Ну, обшарили закрома, говорят, вилами в овес тыкали — где, мол, оружие, которое у вас колесник-коммунист спрятал? «Вот как бог свят, не знаю я, о чем вы!» — «Ничего, будет у вас время вспомнить», — говорят они Фазуле. Напрасно Фазулиха причитала, на коленки бухалась, мол, адрес они перепутали — увезли ее мужа. И еще одного — Дереша-колесника, он, говорят, орал в трактире, что Сталин этого так не оставит — это еще когда Тисо продал Словакию Гитлеру.

— Которого Дереша? Уж не Дереша ли Строителя? Того, что дом строит?

— Того самого.

Лацо вытащил пачку сигарет. Он уже и спичку приготовил, да вдруг словно забыл зачем: вынул сигарету изо рта, заложил за ухо.

— А перед тем как уехать, — продолжал шофер, — еще Фазулиху допрашивали: жена Дереша ваша двоюродная сестра, так как вы думаете, может ли обыкновенный ремесленник новый дом строить? Откуда денег-то взял? «Да ведь они до сей поры все в одной горнице ютились, детей у них что маковых зерен», — отвечает Фазулиха. Всю жизнь ремень затягивали, кофе патокой подслащивали, чего ж им теперь малость не подняться, при собственном-то государстве?

— Стало быть, Дереш Строитель… — проговорил Гержак, — он стоял у плиты, переворачивая заячье жаркое в шипящем жиру. — Пускай нам спасибо скажет, что хоть с Ружей побаловаться успел. Кабы не мы — зашили бы беднягу, и радости бы никакой не видел…

— Ну, а что ж Дереш, в чем его обвиняют-то? — спросил помрачневший Лацо.

— А никто ничего не знает, только догадки строят, — ответил шофер. — Вроде он большевик, коли тогда такие слова кричал. А как в прошлом году пришли его агитировать в людацкую партию, он, говорят, собаку хотел спустить.

— А насчет оружия?

— Люди считают, для такого дела он слишком большой олух. Говорят по деревне — не иначе, кто-то донес на этих двух.

— Точно как в Кошиарисках, на каолиновом было, — заметил Габор Браконьер. — Поступил туда новый бухгалтер, а через две-три недели арестовывают директора, бухгалтера и еще кого-то. И до сей поры никто не знает за что.

— Только на другой день туда опять приехали, да вместе с бухгалтером. — Учитель взял сигарету из пачки Лацо, лежавшей на столе, и шоферу предложил. — И, говорят, бухгалтер-то вел себя отнюдь не как арестованный. Водил их по заводу, всякие документы показывал. Перед носом директорской жены какой-то бумажкой размахивал: знали вы, что ваш муж поддерживает связь с Западом? А он, как на грех, был филателист.

— Кто он был? — не понял Ондрей.

— Марки собирал. Давно, еще при чешской власти, когда он здесь работу найти не мог, поехал в Америку, но нашел работу еще по дороге, во Франции. Однако тосковал он там и через несколько лет вернулся домой. И тот француз, который вместе с ним работал, время от времени присылал ему марки.

— А бухгалтер что?

— Как уезжали гардисты, бухгалтер захватил с собой чемодан. Как же это: выходит, уложил чемоданчик еще до того, как его арестовывать явились?

— Да, в Кошиарисках всем ясно, бухгалтер стукач был. Появился вдруг, неизвестно откуда. И никто в том краю его не знал, — сказал Лацо, глядя на пустой стул у стола.

Шофер заметил этот взгляд.

— А что ваш ужаленный? — спросил он.

— Все еще в больнице, — ответил Кисс. — Все-таки добрых пару часиков пробежало, пока мы его довезли, еще самая малость — и ау. Что на тот свет не отправился — за это пускай Лацо Татару спасибо скажет.

Ели молча, запивая пивом наскоро изжаренного зайца. Шофер встал, указательным пальцем дотронулся до засаленного берета. В другое время ему так и дали бы уйти, но сегодня его будто что-то сблизило с бригадой. Вышли из барака, поджидая, когда он тронется в путь. Мотор не успел остыть, завелся сразу. Кисс сбегал в барак, вынес бутылку, подал шоферу в окошко кабины, тот изрядно хлебнул на дорожку — и поехал.

Мелкий дождик сеялся непрестанно. Татаровцы один за другим забрались на койки.

— Ох, и спаться будет в такую погодку! — порадовался Ондрей, свистя щербатым ртом. — Лучше всего дрыхнешь, когда по крыше ливень стучит…

— Никакого ливня нет, — возразил Кисс. — Дождик совсем мелкий.

— Ничего, все равно хорошо вздремнем, — пробормотал старик, накрываясь одеялом.

Койки поскрипывали, шуршала солома в тюфяках — татаровцы устраивались поудобнее.

— Открой окно, Габор, — сказал Лацо. — Да не это, то, в долину. Чтоб слышать, если кого черти принесут. Чтоб не застукали нас, как сусликов в норе.

На полке громко тикал будильник. По крыше из просмоленной фанеры слабенько шелестел дождик.

— Слышь, Лацо! — сказал Гержак.

Лацо лежал навзничь, разбросав ноги.

— Чего?

— Помнишь, у Лебовички, когда пришел Дереш Строитель… Еще когда мы его с Ружей стравили… Разговаривал с ним Мартин или нет?

— Разве упомнишь, сколько времени прошло. Дело-то весной было.

У Ондрея хрипело в бронхах, и в наступившей тишине это был единственный звук, потому что тиканье будильника давно никто не воспринимал.

— Ясно, разговаривал он с ним, — подал голос Хацар с койки напротив. — Сидел-то ведь рядом. А я сидел