– Многие ли из вас, – вопрошал священник, – многие ли из вас задавались вопросом по пути сюда – кто следующий?

Несколько «ангелов» поднялись со скамей и вышли вон, ругаясь сквозь зубы на порядки, от которых они давным-давно отказались. Священник не обратил внимания на признаки недовольства и разразился историей о филиппийском тюремщике. «Срань господня!» – пробормотал Малыш. Он около получаса тихо стоял у входа, обильно потея и зыркая на священника так, словно собирался отловить его после проповеди и вырвать все зубы. Вслед за Малышом часовню покинули еще пять или шесть человек. Святой отец наконец заметил, что теряет паству, и быстренько свернул сказание о тюремщике.

Музыки не было, и толпа двинулась к выходу в полном безмолвии. Я прошел мимо гроба и страшно удивился, увидев Мамашу Майлза чисто выбритым, в синем костюме, белой рубашке и красно-коричневом галстуке. Его куртка, покрытая экзотическими эмблемами «ангелов», висела на стойке у изножья гроба. Дальше стояли тринадцать венков, некоторые с лентами от других клубов.

Я едва узнал Майлза. Он выглядел совершенно обыденно и моложе своих двадцати девяти лет. Лицо сохраняло спокойствие, как если бы Майлз не находил ничего странного в своем положении. Наряд ему бы не понравился, но так как похороны оплатили не «ангелы», им оставалось лишь проследить, чтобы куртку «ангела» с «маркой» не забыли положить в гроб перед тем, как заколотить крышку. Баргер стоял рядом с гробоносцами и следил за правильным исполнением ритуала.

После отпевания более двух сотен мотоциклов проводили гроб до кладбища. За «ангелами» ехали члены всех остальных клубов, в том числе полдюжины «драконов» из Ист-Бэя, а также, по словам радиокомментатора, десятки подростков на мотоциклах, напустившие на себя такой торжественно-траурный вид, словно провожали в последний путь самого Робина Гуда.

«Ангелы ада» вряд ли согласились бы с комментатором. Не все из них читали о Робине Гуде, но все понимали, что такое сравнение для них слишком лестно. Поверили бы разве что самые молодые, еще не растерявшие остатки иллюзий. Те из них, кто дожил до возраста тридцати лет и больше, слишком много времени провели в образе грязных отщепенцев, чтобы считать себя героями. Герои – это хорошие парни, и «ангелы» достаточно насмотрелись ковбойских фильмов, чтобы знать – хорошие парни в конце всегда выходят победителями. Майлз, один из лучших среди них, выпадал из этого стереотипа. Он закончил переломом обеих ног, проломленной головой и выволочкой от священника. И только принадлежность к «ангелам ада» не позволила ему сойти в могилу в полной безвестности наподобие мелкого конторского служащего. Наоборот, похороны привлекли внимание прессы по всей стране. Life опубликовал фотографию процессии, въезжающей в ворота кладбища, телеканалы отвели похоронам приоритетное место, заголовок в Chronicle сообщал: «“АНГЕЛЫ АДА” ХОРОНЯТ СОБРАТА – ЧЕРНЫЕ КУРТКИ, НЕОБЫЧНОЕ БЛАГОРОДСТВО». Мамаша Майлз остался бы доволен.

Сразу же после погребения целая фаланга полицейских машин, включив сирены, вывела колонну из города. Краткосрочное перемирие закончилось. На границе города «ангелы» выжали газ до отказа и с ревом помчались в Ричмонд, на другом берегу залива от Сан-Франциско, где устроили поминки, заставившие блюстителей порядка нервничать всю ночь и половину следующего дня. В субботу вечером в Окленде состоялась встреча, на которой утвердили преемника Майлза – Большого Эла. Встреча прошла спокойно и без свойственного похоронам налета мрачности. Скорбные причитания четверга уже начали забываться. После встречи все отправились пить пиво в «Клуб грешников» и к закрытию договорились о дате очередного пробега. Было решено собраться в первый день весны в Бейкерсфилде.

Всю жизнь душа моя искала нечто, чему названья дать я не могу.

Сохранившиеся в памяти строки забытого стихотворения

Несколькими месяцами позже, когда я виделся с «ангелами» только изредка, у меня еще сохранялось наследие этих встреч в виде ста восьмидесяти килограммов хрома и багрового рыка, позволявшее гонять вволю по прибрежной автостраде в три часа ночи, когда копы уезжали патрулировать хайвей № 101. В первой аварии мотоцикл разбился вдребезги, и на его восстановление ушло несколько месяцев. После этого я решил ездить иначе: перестал испытывать судьбу на поворотах, всегда надевал шлем и старался не слишком превышать скорость. Мою страховку уже отменили, и мои водительские права висели на волоске.

Поэтому я всегда выбирался и от души колесил по побережью только по ночам, точно оборотень. Я начинал в парке Голден-Гейт, собираясь пройти лишь несколько длинных поворотов, чтобы прочистить мозги, но в считаные минуты уже мчался вдоль пляжей с ушами, забитыми ревом двигателя. В мол с гулким шумом били волны, передо мной до самого Санта-Круса призывно тянулась пустая дорога. Больше ста километров, и ни одной заправочной станции, только городское освещение да круглосуточная забегаловка рядом с пляжем Рокавей-Бич.

В такие ночи я забывал о шлеме, ограничениях скорости и осторожности на поворотах. Неожиданная свобода, приходившая ко мне в парке, действовала как последняя злосчастная рюмка на пропойцу, после которой тот валится наземь с телеги. Я выезжал из парка рядом с футбольным полем и на секунду притормаживал на знаке «стоп», высматривая, не стоят ли чьи-нибудь машины у популярного в народе места ночных совокуплений.

Затем – первая скорость, ты забываешь о чужих машинах, пускаешь зверя на перегонки с ветром… пятьдесят пять, семьдесят… вторая скорость, со свистом проносишься через светофор на Линкольн-Уэй, красный или зеленый – пофиг, опасен только такой же, как я, оборотень, с опозданием начавший свой ночной пробег. Но такие встречаются редко. На широком повороте – три полосы, мотоцикл в состоянии объехать здесь любое препятствие даже на высокой скорости. Потом третья передача, ракетная, сто двадцать в час, ветер свистит в ушах, давит на глазные яблоки, как пловцу, прыгнувшему в воду с высоченной вышки.

Наклон вперед, зад отодвинут, крепкая хватка – мотоцикл начинает подбрасывать на неровностях и колебать ветром. Далеко-далеко чей-то стоп-сигнал, вот он ближе, еще ближе, и р-р-раз – уже позади, а ты, припав к рулю, входишь в поворот рядом с зоопарком, где дорога уходит к океану.

Дюны здесь пологие, в ветреные дни песок несет через хайвей, он оседает полосами, которые не менее опасны, чем пролитое масло, – мгновенная потеря управления, падение, и ты уже летишь кувырком, а на следующий день – короткая заметка в газете: «Вчера ночью погиб неопознанный мотоциклист, не сумевший вписаться в поворот на хайвее № 1».

Да уж… Но на этот раз на дороге нет песка, рычаг вверх – на четвертую передачу, и теперь уже не слышно никаких звуков,