отстроено или перестроено. Он приложил ладони ко лбу и заглянул внутрь через высокое окно. Первый этаж был очень просторный. Окна выходили на улицу и тянулись по обеим сторонам дома. Величественно высокие и широкие. Окна второго этажа, напротив, оказались немного ниже, а над ними был балкон с коваными перилами. Великосветское здание и очень удачный адрес. Тем более, если Йоханнеса еще никогда не подводило его удивительное чутье и здесь и вправду построят центральный вокзал. Что сказала бы на это Катарина? Дети уже подросли, даже Давид, самый младший, теперь ходил в школу. Хеди в этом году сровняется восемнадцать, и она уже настоящая помощница в Маркт-гассе. Она бы с энтузиазмом занялась новым делом, если бы ей довелось обустроить большой торговый зал, нанять и обучить новый персонал. Рудольф уже видел, как его старшая дочь управляется в этом красивом доме с большими окнами. Конечно, дочь не останется здесь навсегда, как добрая Аннарёзли, это ясно. Но хотя бы поначалу занялась бы этим новым магазином, а у Катарины снова было бы больше времени для себя, для музыки, которую она давно забросила, и для шитья. У Рудольфа в голове уже все сложилось, уже все работало. А ведь он даже не спросил Йоханнеса, какова арендная плата. Господи, так ведь с этого же надо начинать. И уж тогда решать, потянет ли он это новое предприятие. Рудольфу – сорок два, Катарине – сорок шесть. Отцу – восемьдесят два. Пока отец жив, Бог знает, сколько ему еще отпущено, уж точно не вечность, у семьи сохраняется пекарня и магазин в Маркт-гассе.
Вечером Рудольф рассказал Катарине о своем визите к Йоханнесу Бауру. Катарина не испугалась, не стала его отговаривать, она, похоже, быстро прониклась новой идеей и сразу предложила, чтобы в новом помещении ей отвели место и для кафе.
– Элегантный салон, как в Париже, Риме или Лондоне. Я только недавно прочитала в газете репортаж о европейских мегаполисах. Непременно отдельное помещение, а не эти два обшарпанных столика, как у нас, в Маркт-гассе. Две-три дамы со своими пышными юбками и зонтиками – и места больше нет. Нет, я представляю себе изысканный салон для чаепития и горячего шоколада иначе. Там можно заказать горячий напиток и что-нибудь сладкое. Удобно сидеть и болтать, бездельничать в свое удовольствие.
Катарина вздохнула. И уснула. И ей снилась изысканная уютная гостиная с высокими окнами, а Рудольф уже строил изогнутую причудливую лестницу с первого этажа на второй. На первом этаже будет торговый зал кондитерской, а на втором – шоколадное кафе. Шелест платьев по лестнице, тихий звон ложек в фарфоровых чашечках, аромат шоколада в воздухе – так Рудольф и заснул в тот вечер.
Аннарёзли
Маленькая девочка в клетчатом переднике уже долго дожидалась своей очереди. Время от времени она водила носом, и один раз, когда Аннарёзли поглядела на нее, девочка утерла нос рукавом, но тут же опустила руку, заметив взгляд продавщицы.
– Ну, чего тебе хочется? – спросила Аннарёзли, когда наконец подошла очередь девочки.
Та достала из кармана фартука сложенную записку и протянула через прилавок.
– Это мне? – изумилась Аннарёзли.
Девчушка кивнула.
– Откуда у тебя это письмецо? – спросила продавщица, разворачивая записку.
– Одна барышня дала, – пожала плечами девочка.
У Аннарёзли зашумело в ушах и кровь бросилась в лицо – это были несколько строчек от ее подруги. Аннарёзли ничего больше уже не видела и не слышала. Луиза снова приехала в Цюрих. Жила у тетки. «Если ты еще не забыла меня и все еще хочешь видеть, приходи навестить меня», – писала Луиза.
Звякнул колокольчик на двери, и, когда Аннарёзли подняла глаза, девочка как раз собиралась выйти из магазина.
– Подожди! – крикнула Аннарёзли. – Иди сюда, выбери себе что-нибудь. Хочешь малиновый мильфей?
Девочка снова пожала плечами и покачала головой.
– А чего тогда?
– А шоколадный батончик можно? – тихо спросила она.
– Конечно, вот, возьми! – Аннарёзли вложила два батончика в протянутую ладонь. – Когда увидишь снова барышню, передай: я приду.
Аннарёзли не могла дождаться, когда кончится рабочий день. Сразу после обеда, когда мало покупателей, она попросила Катарину отпустить ее на часок по срочному делу.
– Может быть, возьмешь с собой маленького Давида? – попросила Катарина. – Утром сегодня ему нездоровилось. Пусть проведет день на воздухе. Конечно, если тебе не трудно.
Аннарёзли колебалась лишь мгновение. Возможно, это было и неразумно – идти на улицу Реми не одной, и крошка Давид ничем бы не помог, но Аннарёзли чувствовала себя хоть немного увереннее, когда держала в своей руке его маленькую ладошку. Они так давно не виделись с Луизой. Кто знает, что сталось с ней за это время.
Горничная проводила их в сад.
– Барышня в своей студии, – сообщила горничная.
Рисует, стало быть, все в порядке, подумала Аннарёзли.
Дверь в мастерскую была открыта, перед мольбертом сидела Луиза, ее Луиза, но без передника с разноцветными пятнами и без палитры. Масляной краской и не пахло. Вообще ничем не пахло, разве что гортензии пахли в саду.
– Луиза! – воскликнула Аннарёзли. – Я пришла, и не одна.
Луиза подняла взгляд, посмотрела на подругу, словно сквозь нее. Маленького Давида она, казалось, вовсе не замечала. Аннарёзли испугалась, так сильно изменилась ее подруга. Она не только постарела и похудела, она просто истаяла. И совершенно ушла в себя. Только в себя, а не в работу: холст перед ней был пуст.
– Что с тобой, Луиза? – Аннарёзли выпустила руку ребенка, опустилась на колени перед подругой и взяла Луизу за руки. – Отчего ты сидишь здесь и глядишь в пустоту? Где твои краски?
– Нет их, – отозвалась Луиза, – они мне более не нужны.
– Ты больна?
– Больна. Головой больна, – отвечала Луиза, – рисовать больше не могу.
– А руки? Руки разве не могут рисовать? – Аннарёзли сжала ледяные пальцы подруги. – Гляди, я привела тебе восхитительную модель для портрета. Смотри, это маленький Давид. Помнишь, как ты рисовала детей тогда, в Линденхоф? Как ты была счастлива?
И как она тогда была уверена в себе, как верила, что когда-нибудь станет знаменитой художницей.
– Тогда, – как эхо, повторила Луиза, – тогда я была другой. Я был молода и думала, что весь мир открыт для меня.
– Ты и теперь еще не стара! Мы обе еще не стары!
– Ты замужем? – спросила Луиза. – Это твой сын?
Аннарёзли покачала головой:
– Нет-нет, это маленький Давид Шпрюнгли. А ты как?
– Я тоже осталась одна.
Подруги посмотрели друг на друга, и на лице Луизы появилась легкая улыбка. И все изменилось. Художница встала, пожала Давиду руку и нашла среди баночек на полке подходящий карандаш.
Пусть голова и отвыкла от творчества, но пальцы,
