Супруге нынешнего вана казалось, будто их с Тан судьбы похожи: обе они родились в Корё и обе были отстранены от власти монгольскими принцессами, поэтому она особенно тепло относилась к супруге своего свекра. Тан смотрела на это иначе. Нынешний государь так любил свою супругу, что ежедневно навещал ее вне дворца, а такая судьба не имела ничего общего с ее собственной, и, что более важно, эта молодая женщина приходилась младшей сестрой покойной госпоже Хон. Памятуя о ней, попавшей во дворец примерно в том же возрасте, всюду видевшей лишь холод и скончавшейся в одиночестве, Тан глубоко заботилась о супруге молодого вана. Они жили в разных местах и виделись редко, поэтому их встреча в храме была для них счастливой и радостной. Свекровь взирала на невестку добродушно и ласково.
– Зачем вы прибыли в храм Кванмёнса? – спросила Тан.
– Я… разве не по той же причине, что и ваше величество? – печально ответила она. Голос ее был тих одинок. Тан лишь кивнула. Как и ее собственный супруг, супруг девушки не был в Корё. Его схватили в Тэдо и не позволяли вернуться на родину. Отчасти виновен в этом был и Вон, поэтому Тан глядела на нее с жалостью и сожалением.
Все началось с того, что Вон, отрекшись от престола в пользу своего второго сына, назначил наследным принцем своего племянника – Ван Го. Тот не получил печати наследника престола, однако получил основания притязать на него. Кроме того, когда Вон отрекся от престола, амбиции его племянника разгорелись лишь сильнее. Только его отправили в ссылку, Ван Го воспользовался своими отношениями с Шидэбалой и оклеветал Ван То[116], вана Корё, в результате чего того призвали в империю. В Корё остались лишь его супруги, молившиеся о его возвращении на родину.
Хотя вина за это лежала на ее супруге, Тан, связанная с Ван Го по крови, чувствовала вину и перед супругой Ван То, и перед покойной Есыджин, и перед корёским двором, и перед своим народом. Она нежно погладила руку стоявшей рядом девушки.
– Поймите его величество прежнего вана. Он всегда переживал о том, что стал наследным принцем и правителем, оттеснив Канъян-гона. Поэтому он проявлял к тому почтение как к старшему брату и любил племянников как собственных детей, однако это и сделало их такими самонадеянными.
– Разве ж есть в том вина его величества? Мне так не кажется. Слышала, и его возмутили происки Ван Го.
– Где? – удивленно посмотрела на девушку Тан, а та окинула ее странным взглядом.
– Вести из Тэдо пришли. Говорят, что Ли Джэхён навещал его в ссылке. Отчего его величество не сообщил вашему величеству об этом?
– Ли Джэхён – сын Ли Джина, одного из четырех ученых, которых когда-то высоко ценил его величество?
– Да, тот, кто ходатайствовал императору и сановнику Байчжу, чтобы вызволить его величество из ссылки на Тибет, и добился направления его в Ганьсу. Прежде его величество правитель Шэньяна приглашал Ли Джэхёна в читальный зал у себя во дворце, где тот познакомился с видными ханьскими учеными.
– Так он лично встречался с его величеством? Как тот поживает?
На лице девушки мелькнула растерянность, и сразу ответить она не смогла. Лишь позже она поняла, что вести не дошли до Тан лишь потому, что были дурными. Но глядела та на нее настойчиво и проникновенно, поэтому супруга Ван То не сумела ни смолчать, ни солгать:
– Говорят, он сильно исхудал и страдает от истощения. Тибетские земли так высоки, что дышать там нелегко, а припасов недостаточно, поэтому там его величество растерял немало жизненных сил…
– Расскажи мне обо всем, что знаешь, – без утайки. Его здоровье ухудшилось?
– Мне жаль, ваше величество. Больше я ничего не слышала. Его величество до сих пор в Тэдо, и он немало обеспокоен тем, что Ван Го и его сторонники выступают за становление Корё провинцией империии…
– Негодяи! – задрожала от гнева Тан. Вскользь об этом слышала и она. Люди, которых когда-то отобрал и продвинул к власти Вон, теперь встали на сторону его племянника, досаждают нынешнему вану и пытаются изничтожить государственность Корё. Участвуют в этом и Ю Чхонсин, и О Чамом – те, кто никогда бы не осмелились на подобный заговор, если бы только Вона не сослали. Сейчас супруг Тан как никогда был нужен своей стране.
– О, Будда и великие духи, что оберегали Корё с самого основания, прародители наши, молю, верните государя домой, чтобы он спас страну от этих тягот! – издалека глядела на храм Кванмёнса Тан, в глазах у нее стояли слезы. У священного колодца небольшими группами собирались женщины – возносили молитвы, вели беседы.
Минуло прохладное лето, и в Синине, что в провинции Ганьсу, в свои права вступила осень. По склону горы, что был частью огромного торгового пути, связывающего восток и запад континента, медленно шел старик. Его коротко стриженные волосы поседели, но светлые глаза с длинными веками блестели необычно ярко, отчего нелегко было угадать его возраст. Исхудавший, в поношенной одежде, с непокрытой головой – он, бесспорно, казался лишь бедным деревенским стариком. Однако этот человек был прежним ваном Корё и правителем Шэньяна – Воном сорока девяти лет от роду. Он прогуливался средь гор в одиночестве.
Путь на Тибет, куда его сослали, был поистине тяжелым, отчего по истечении десяти месяцев в дороге из Тэдо многие слуги оставили его и сбежали. Всего с ним осталось восемнадцать человек – в основном низкородные слуги, которые переносили тяжести и вели лошадей. Лишь у двоих были государственные должности; один из этих людей был Чин Кван. Лишь улизнув от него, Вон мог спокойно наслаждаться прогулками в одиночестве. В тот день он вновь тайком покинул свою обитель, глубоко вдохнул прохладный воздух и неспешно побрел вперед.
Хотя кругом и кол воткнуть было некуда – земли там не было, лишь горы, – Вон любил бродить по безлюдным склонам, где мог наслаждаться своим уединением. Такие места полюбились ему даже больше, чем широкое, точно море, и чистое озеро Цинхай и горы, средь которых тут и там были разбросаны буддийские храмы. Быть может, тихое, спокойное и даже пустынное место пришлось ему по душе оттого, что до ссылки он всегда жил среди множества людей и был окружен роскошью. А быть может, он нарочно выбирал отдаленные места, чтобы Чин Кван не мог отыскать его и напрасно не мучился.
Вон нахмурился, приметив незваного гостя на полюбившемся речном берегу. Пусть этот человек и не забрел в его личные владения, прежний ван почувствовал раздражение от того, что его покой оказался нарушен. Слегка наклонившись, на просторном покрывале, разложенном на камнях у реки, сидел мужчина. Судя по привязанным неподалеку верблюдам и взваленным на них тюках, он был торговцем, отправлявшимся в дальние странствия. Однако торговцы, подозрительные и пугливые, обыкновенно не путешествуют в одиночестве, а рядом с ним не было ни души, кроме самого Вона, выбравшегося прогуляться.
Широкие брюки да длинная туника, какие носят мусульмане, меч на поясе, высокий головной убор, лицо покрыто белой тканью. Услышав шаги ступавшего по камням Вона, он резко поднялся и настороженно посмотрел: теперь уж сам Вон стал для мужчины незнакомцем и нарушителем спокойствия.
– Вы живете где-то неподалеку? – вежливо спросил мужчина, и раздражение Вона развеялось. Голос у него был ясный и звонкий – юношеский. Если его лицо, скрытое под белой тканью, окажется под стать голосу, Вон был не против разделить остаток своей прогулки с этим незнакомцем.
– Да, а ты, похоже, не из этих краев?
Когда Вон подошел ближе, юноша поднялся.
– Да, есть ли в округе храм и какое ведомство?
Вероятно, из-за прически и одежды Вона тот принял его за монаха. Прежний ван уловил легкое волнение в голосе юноши. «Так он скрывается от чужих глаз!» – тотчас все понял он.
– Нет,
