– Кому пишешь? – спросил он.

– Да никому, – отвечала Мина, – так, для себя.

Но Роли знал, что невеста лжет. Это было письмо, он точно видел, и она не хотела говорить, кому оно адресовано. С тех пор Роли потерял покой. В воскресенье утром, когда по обыкновению ходили в церковь, Роли притворился, что плохо себя чувствует и ему нужно как следует выспаться, перетрудился, мол, в последнее время в пекарне и на шоколадной фабрике. И ведь почти не соврал. Болеть-то он, конечно, не болел. Но Роли необходимо было узнать правду.

Едва Мина и ее мать вышли из дома, он подошел к тому столу, за которым Мина обычно занималась рукоделиями, но давеча она тут же писала письмо, или дневник, или что бы там ни было. Роли открыл ящик: иголки, нитки, ножницы, ткань, что еще хранится в ящике швейного стола. Он очень осторожно отодвинул все эти принадлежности и добрался до самого дальнего угла ящика, а тот оказался вроде как заперт или загорожен чем-то. Мине с ее тонкими пальцами не составило бы труда залезть и в этот тайник, но Роли едва протиснул пальцы, чуть не защемил себе руку, но попытался нащупать, что там внутри. Что-то зашуршало. Бумага. Он сумел ухватить пару листов и аккуратно вытянуть их из тайника.

Катарина

Подруга Катарины Френи не была желанной гостьей в Маркт-гассе. Свекор не отказывал девушке от дома напрямую, но его пронзительный взгляд и сжатые губы ясно давали понять, что именно он думает о лучшей подруге своей невестки еще со школьных времен. Подруги встречались теперь только в доме отца Катарины, по вечерам на пару часов, пили чай или иногда выпивали по глоточку ликера. Катарина всякий раз с нетерпением ждала, когда Френи расскажет о работе на фабрике и о новых идеях, уже витавших в воздухе. Важны до крайности были эти разговоры для Катарины, что-то будет, что-то грядет, что-то изменит будущее для многих. В доме Шпрюнгли за столом обсуждали только, следует ли нанять нового ученика или уволить ленивого помощника. Стоит ли инвестировать и расширяться или лучше продолжать экономить, как настаивал Давид. Если откуда и ждать перемен, то от Френи. Она находилась в самом центре нового движения и знала людей, которые несли эти новые мысли в мир. Но Катарина, хоть и принадлежала нынче к другому сословию и ее муж владел землей в Цюрихе, отчего и получил цюрихское гражданство, все же никогда не забывала, откуда она родом. Помнил о своем происхождении и Рудольф. Зато Давид Шпрюнгли, который как раз был дольше всех и батраком, и наемным работником, а затем подмастерьем без прав и гражданства, казалось, теперь не желал иметь ничего общего с рабочим сословием, с «радикалами», а то и с «социалистами», открещивался теперь от тех, кто хотел в жизни чуть больше, нежели только вкалывать по четырнадцать часов и держать рот на замке. А вот Катарина была одной из них. Да, она не работница на фабрике, она «служит» супругой предпринимателя, кондитера с собственным делом. Она родила троих детей, даст бог, будут и еще. Ей тридцать три года. Уже не девочка, но еще достаточно молода, чтобы интересоваться новыми идеями и вполне даже увлечься чем-то новым. В конце концов, до`лжно ведь и головой трудиться, не только руками.

Наступило прекрасное осеннее воскресенье, которое Френи не могла провести со своим Кристофом: тот помогал Рудольфу и Роли на шоколадной фабрике. На неделе не успели обработать новую партию какао-бобов из Роттердама. Рудольф едва справлялся с заказами, отчего бранился всякий день, тихо бранился, слышала только жена, в доме Шпрюнгли не одобряли такого. Все силы уходили на пекарню; на шоколаде, видно, удастся сосредоточиться только ближе к старости. Катарина напоминала мужу, что он уже многого добился, только ему хочется, чтобы все шло быстрее. Ему свершений подавай. И сколько бы он ни трудился, в голове постоянно возникали новые идеи и планы. Скорее: придумал – обмозговал – воплотил! Тут же, чего тянуть.

Катарина воспользовалась случаем: свободное воскресенье лучше всего подходит, чтобы придумать пару новых причесок и на мессу искусно причесать трех дочек, заплести им изумительные косы, а потом пойти к отцу и пообедать всем вместе. Пока Каспар Амманн играл внучкам на гармони, Катарина позаботилась о стирке. Старшая, Хеди, уже немного умела играть на аккордеоне, дед научил. Из трех дочерей Хеди больше всех походила на Рудольфа: круглое лицо, вьющиеся темно-русые волосы и глаза – то голубые, то зеленые, то светло-карие, смотря какое освещение, будто все никак не могли выбрать один цвет.

Во второй половине дня и, как обычно, намного позже условленного времени пришла Френи. Мессу она, конечно, прогуляла. И не одна Катарина это заметила.

– У тебя деньги есть? – спросила Френи, поздоровавшись с Каспаром и девочками.

– Для чего? – насторожилась Катарина.

Просто взаймы? Не втянет ли ее подруга в свои дела, что в итоге обернется неприятностями? В конце концов, деньги Катарины – это деньги Рудольфа.

– За город хочу, воздухом подышать, – вздохнула Френи, – задыхаюсь я здесь, в Цюрихе. На фабрике зимой холодно, летом жара невыносимая. На собраниях мужчины трубки курят, пиво пьют, коньяк, дым коромыслом, хмель в воздухе, сама пьянею, хоть и не капли в рот не беру. Сейчас бы посидеть в теньке, на воздухе, под деревом в саду, чтобы небо, озеро и холодный лимонад – вот это рай!

– Лимонад! – хором подхватили средняя и старшая.

Самая младшая, Эльзи, сидя на коленях у деда, замахала ручонками.

Френи перекусила, внучки выклянчили у деда пару монет на лимонад, все вместе взяли извозчика и отправились за город, вдоль правого берега озера, мимо Хорнегга, откуда вверх по течению, до Тифенбруннена, тянулись каменоломни, а там переходили в корабельные верфи. Хеди смирно слушала, что´ Катарина или Френи рассказывали о работе каменотесов, Ида же суетилась и не давала покоя. Зачем крупные камни доставлялись на судах на предприятия на берегу озера? Почему у молотов каменотесов были такие длинные ручки? Для чего вбивают клинья в самые большие камни? Для чего камни нужны? И для чего их вообще разбивают? Почему на дорогах рассыпана щебенка? Женщины объясняли, сколько могли, но иногда и сами уже не знали, что сказать. Когда Ида стала