– Поспешает, – сказал Савка.

– Курьер с пакетом, – согласился я, лежа под навесом. – Теперь уж не догоним.

Догнали.

Часа через два, что ли, подъезжаем к следующей почтовой станции – стоит фельдъегерская тройка. Трубач с кучером разговаривают, а самого курьера не видно.

– Чего застряли, ребята? – весело спросил Савка. – Или ось пополам?

– Видать, вас дожидаемся, – вздыхает кучер.

– Не вы ли господин Олексин? – трубач у меня спрашивает. – Так в избу ступайте.

«Вернуть меня приказано!..» – почему-то подумал я.

И сразу же в избу прошел. Там – подпоручик, нервно готовый к выезду. Перчатками по ладони похлопывает.

– Господин Олексин? На предыдущей станции справился и понял, что вы впереди на один перегон. Извините, продремал, вот и разминулись. Депеша вам.

Разорвал я конверт, прочитал… И сел на скамью. Ноги мои подкосились.

– Что, неприятное известие? – спросил подпоручик.

– Батюшка мой скончался.

– Примите мои соболезнования…

Батюшка скончался. Бригадир Илья Иванович Олексин. И нет больше у меня бригадира моего, любимого и единственного. Нет больше…

Свеча погасла…

Кавказ надо мною проклятьем навис

Последняя свеча погасла, а впереди меня ждали только марши. Марши, марши, марши. И отсчет теперь мне придется по маршам своим вести.

Первый марш

Уже за Новочеркасском, что ли… Да-да, на второй станции за Доном мы решили дать коням роздых, перед тем как пустынные степи пересекать. Когда-то здесь ногайцы кочевали, но Суворов беспощадно выгнал их на восток, поближе к калмыкам, а сюда велено было переселить казаков. Но переселялись они неторопливо, и степи успели обезлюдеть и задичать, дав приют лихим татям решительно всех племен и народов. Пустое место всегда сорняками зарастает.

Савка разыскал невдалеке тихую речку с пологими берегами, на которых еще не окончательно высохли травы, где мы и решили передневать. Он поехал туда, а я задержался, поскольку не успел побриться до предложенного нам завтрака.

– Дозвольте, ваше благородие?

Урядник в дверь заглянул. Здесь, в области Всевеликого войска Донского, уже не встречалось станционных смотрителей, обычных для России. Здесь уже были станционные начальники – старослужащие казачьего сословия при непременной шашке на боку и седом чубе из-под сбитой набекрень фуражки.

– Что тебе?

– Барышня вас спрашивает.

– Барышня?.. Какая еще может быть барышня?

– Вчера поздним вечером с почтой прибыла. Почта спешила, а она от скачки растряслась да сомлела, почему тут и осталась. Жена моя в свою половину ее ночевать взяла.

Я вышел в горницу. У стола, весьма нервозно меня дожидаясь, прохаживалась худенькая, более чем скромно одетая девица еле-еле за девятнадцать, коли судить по бледно-перепуганному виду ее.

– Господин Олексин?

Ага, значит, в книгу регистрации проезжающих уже заглянула. Мне такая практичность очень тогда не понравилась, и осведомился я весьма сухо:

– Чем могу служить?

– Спасением, господин Олексин, – шагнула ко мне и остановилась. – Спасением души и чести моей.

Хотя фраза показалась заготовленной, сказано было с такой искренней непосредственностью, что я невольно Полиночку свою вспомнил. Правда, внешне эта девица не весьма ее напоминала – разве что худобой да какой-то болезненностью, – но внутренне они почему-то совместились в моем представлении. Не случись этого – не случилось бы и последующего.

– Мне о вас добрая хозяйка много рассказала. Что холопа своего на волю отпустили, что с самим Пушкиным в больших друзьях состоите, что из-за дамы сердца многое претерпели…

Нет, тут не книга регистрации разоткровенничалась и даже не хозяйка. Тут вчера Савку несло безудержно под хмельные донские выморозки…

– Умоляю. Умоляю вас хотя бы выслушать. Он по пятам преследует меня…

Суетливая робость ее выглядела несколько назойливой, что ли, но я вовремя понял, что за этим – страх. Непонятный, но не приснившийся, а присутствующий. Страх, что ее, как всегда, не выслушают, как всегда, отмахнутся от нее и, как всегда, не поверят. И сначала ее следовало успокоить.

– Прошу вас сесть.

– Да?..

Она смотрела недоверчиво. Видно, гоняли ее все, на кого надеялась она, кому поверяла тайны свои. Но присела на краешек скамьи, всем телом подалась вперед и уже хотела что-то сказать, но я не дал ей возможности:

– Разрешите представиться. Олексин Александр Ильич.

Конечно же она знала не только, кто я таков, но и как меня зовут. Но мне хотелось продолжать беседу в менее напряженном регистре.

– Подколзина Вера Прокофьевна. Отец – из служилых дворян.

Из служилых – значит, безземельных. Таковых много было в наши времена, особенно – в южных губерниях. Они достались в наследство от турецких походов, когда казакам, а порою и солдатам широко жаловали дворянство за особую удаль в бою, но – как правило – без земли. И горше всех приходилось дочерям этих служивых: знакомств никаких, образование случайное и приданого нет.

– Меня взяли компаньонкой в добрый, хороший дом к добрым, хорошим людям. Но супруг моей патронессы приехал в отпуск и… – Вера опустила глаза, но продолжила: – Он начал преследовать меня. Нагло, не стесняясь больной жены. И мы решили, что я должна уехать. А ехать мне совершенно некуда, потому что отец мой погиб на Кавказе. Но моя хозяйка добыла мне письмо к бывшему начальнику отца, генералу Граббе. И я поехала, но этот человек, майор Афанасьев, оставил жену и помчался следом. В Новочеркасске он настиг меня, я чудом отбилась и бежала, а деньги и подорожная остались у него…

Рассказ ее замирал, замирал и скончался окончательно. Может быть, потому, что я не задавал вопросов.

– Вот…

И безнадежно вздохнула.

– Ваш преследователь еще не появился?

Она очень обрадовалась, что я заговорил. Даже несмело улыбнулась:

– Почтовых ожидают к вечеру, и он наверняка приедет с ними. Спасите меня, умоляю…

– Каким же образом я могу вам помочь, Вера Прокофьевна?

– Мне необходимо уехать до прибытия почтовой тройки. Но… Простите меня, бога ради, мне нечем оплатить прогон.

Я поверил ей сразу. Не словам – состоянию ее. Состояние души сочинить невозможно.

– На станции есть оказия?

– Да. И как раз – до Кизляра.

– Собирайтесь, Вера Прокофьевна.

Я нашел урядника, оплатил прогоны до Кизляра.

– Поверили ей, стало быть?

– А ты – не поверил?

– Кто ее знает, – урядник пожал плечами. – Тут – середка: донцы еще верят, а кубанцы – нет.

– Что ж так?

– Тут война особая, господин хороший.

Мне совсем не хотелось слушать благодарственные возгласы и видеть благодарственные слезы, и я ушел к Савке. Он уже пустил на траву стреноженных лошадей, расстелил под ракитою рядно, и мы славно провели время до вечера. А возвращаясь, еще