свой. Странным был этот внезапный вызов в главк. В воскресенье утром! Вчера уже поздно вечером раздался телефонный звонок. Вся семья вздрогнула. После таких звонков наступали неприятности у знакомых товарищей. Уже все спать ложились, когда телефон зазвонил, как ошпаренный. Теперь Василий Платонович шел по улице и размышлял. Вот дурак-то, чего это «как ошпаренный» – он так каждый день звонит. Но, видно, в последнее время обострились все чувства Пантелеева, спал плохо, нервничал, собственной тени боялся. Вот так всегда, понервничаешь – воздуху не хватает. Что за жизнь пошла? Задыхаюсь, задыхаюсь. Звонила Татьяна Зубкова – секретарша из главка (неужели они там так допоздна работают каждый день?): «Уважаемый Василий Платонович, вас вызывает новый руководитель Михаил Борисович Храпченко на беседу завтра утром, в девять часов, будьте добры!» И трубку повесила. Вроде знакомая Татьяна, а голос был у нее официальный и строгий. Это добавило бессонницы Василию Платоновичу. А наутро пришлось идти. С понурой головой, с двумя бутербродами в портфеле. В трамвае чего только не передумал. Вся жизнь в пятнадцать минут езды уместилась. А тут – просто предложение нового назначения. Можно уже выдохнуть, а не получается. Чудно́ все совпадает в этой жизни, веха за вехой, сюжет на сюжете. События цепляются друг за друга. Думал, что все уже, буду спокойно жить, что кончились бури в стране и в душе покой. Сам с собой договорился, всех простил и у всех попросил прощения. Но нет уж, Бог подкидывает новые истории. Хотя какой там Бог-то, пора бы уже перестать думать об этом, не царские времена. Новый мир.
«Пап, ты чего такой?» – спросил сын Егор. «Да так, – стиснув зубы, процедил Василий. Помолчал и добавил: – Деду сегодня двадцать лет». О том, что казака Платона Ивановича Пантелеева расстреляли, Василий узнал тогда из документов ревкома. «Объявление. Согласно постановлению Губернской Чрезвычайной комиссии уездным революционным комитетом расстреляны…» Сначала читал через строчку, ему тогда приходили эти депеши каждую неделю. По ним измеряли показатели новой власти в уезде, а потом отправляли донесения наверх. Вот, смотрите, товарищи, сколько недобитой контры обнаружили на вверенной нам территории и добили в соответствии с приказом Реввоенсовета, по законам военного времени, чтобы не коптили небо в молодой Советской республике беглые царские прихвостни и белогвардейские подпевалы! Тот злополучный список Василию тогда тоже дежурным показался, мало ли, кого там еще порешили. Читал буднично, проглатывая окончания слов, диктовал своему писарю очередное донесение вышестоящим товарищам в губчека. «Смирнов Зосима Петрович, Румянцев Никифор Савельич, Сорокин Давыд Калинович, Пантелеев Платон…» – на этом месте сердце-то и стукануло. Натурально, как будто лошадь из колеи вынесло. С ним такое было один раз, чуть Богу душу не отдал. Еще в детстве с Петькой поехали Графа объезжать. Отец тогда только-только привел его на двор. Сноровистый конь оказался, как его отец с базара довел, никто понять не мог. «Идите, – говорит, – хлопцы, на лугу опробуйте новичка! Будет артачиться, приструните да покрепче, у нас не забалуешь, пусть знает!» Пока упряжь надевали, Граф смирно себе вел, мордой немного воротил да губами пыхтел. А на лугу Василий решил первым покрасоваться. Вскочил на коня да в галоп его сразу отправил.
Через луг дорога наезженная, здесь мужики в город ездят. Колея хоть и неглубокая, но четкая. Умный конь всегда узнает, куда копытом ступить. Граф до поры шел ходко, в оттяжечку копыта отпускал. Васька орал во всю глотку, так его счастье переполняло. Петька на торбу дорожную присел и наблюдал за братом. Василию казалось, что он сейчас прямо на небо вскочит. Даром, что коня Графом назвали, там на небе-то для графьев отдельный удел устроен, это каждый знает. Так и шел в колее удалой конь. И в тот момент, когда Васька на седьмом небе был, едва за узду держался, ступил Граф мимо колеи. Со стороны Петьке показалось, что конь оступился. Галоп как будто осечку дал, ноги у коня подогнулись, вот-вот на бок повалится. Васька в седле даже спружинить не успел, набок завалился. Конь в ходу удержался, а ездок его набок словно мешок с мукой рухнул. Трава в этом месте густая была, слава Богу, жив остался, но спину себе отбил надолго. Граф, почувствовав, что седока нет, вздохнул свободы поглубже, заржал, да убежать далеко не успел. Петька в этот момент уже близко был, схватил коня под уздцы да как заорет: «Стоя-а-ать!» Если бы не подоспел вовремя, конь мог бы брата и копытом поддеть, вот тут-то и смотри, жив ли мертв. Граф и правда норовистым показался. Маленького Петьку еще немного протащил вдоль колеи, да и встал, как вкопанный. Васька в это время, бледный от страха, за младшего брата переживал, высунул голову из травы, а встать не может.
Петька потом и Графа домой привел, и Василия на себе притащил. Он после того приключения две недели с палкой по деревне ходил, отбил себе что-то на заду так, что садиться не мог. Отец его в бане потом лечил дубовыми вениками. Он известный был парильщик, вылечил старшенького за две недели. Граф с тех пор Петьку издалека узнавал, ржал приветственно, а перед Васькой всегда голову склонял, вроде как вину чувствовал.
Теперь вину чувствовал Василий. Перед отцом. И блага мировому пролетариату не принес, и отца потерял. Двадцать лет прошло, как и не бывало. Закружила его власть. Думалось тогда только о светлом будущем, а теперь и сам под колпаком оказался. Часто думал он теперь о семье, о детстве. И удивлялся, что в детстве сам был совсем другим. А теперь и жизнь, и власть – все другое. Переломила его революция через колено. Другим он стал человеком. Не о том мечталось тогда.
О том, что Василий Платонович может расстаться с партбилетом, ему шепнул сосед Никифор Наумович Петренко. Он был из тех, кого называли «большевиками старой гвардии».
– Василий Платонович, я тебя давно знаю, скрывать не буду, хочу, чтоб ты задумался, – неспешно начал Никифор Наумович. – У товарищей из органов есть к тебе прямые вопросы. Подумай об этом. И пока не задали тебе их, ответы подготовь. Контрреволюция не дремлет даже сейчас, когда по всей стране расцветают цветы коммунизма.
Никифор Наумович зашел к нему через неделю после нового назначения. Василий в домашнем кабинете перебирал документацию по кинофильмам. Интересно как, раньше его в кино было не затащить, ну, не нравилось ему и все тут. Признаваться в этом он никому не собирался, понятно, что важнейшее из искусств, понятно, что «орудие пролетарской пропаганды» и все такое. Но вот как жизнь посмеялась над ним. Не любил,
