что было очень странно, и то и дело задавал русскому царю множество вопросов о его стране, о которой знал из великолепных посланий Екатерины Великой ее другу Вольтеру. Теперь он услышал столько всего невероятного о легендарных сибирских монастырях, затерявшихся среди густых лесов… Икра из астраханских осетров, действительно, восхитительна. Конечно же, боги древних ради нее отказались бы от своей амброзии. Если исключить, как утверждал кто-то, что это и была загадочная закуска олимпийцев… А еще интересно было бы узнать, обоснованны ли рассказываемые здесь басни – ведь до Вены доходит даже дыхание Божье, – которым сам-то он и не особенно верил: речь идет о неких, так сказать опасных, идеях о свободе личности, о праве народов на самоопределение и тому подобных смешных нелепицах, которые способны воодушевлять только тщеславных юнцов, заставляя порой девственно чистые снега России краснеть от стыда… Царь отвечал на все вопросы совершенно искренне. Однако король Прусский воспринимал все всерьез: в это следует верить, следует обратить должное вниманием на эти сорняки, которые уже начали сеять и в Европе… Определенная настороженность здесь не повредит. И даже наоборот – может спасти от многого. Неужели они думают, что Наполеон, устремившись к геенне огненной, не помышлял о том, чтобы рассеять по земле целое царство демонов, чтобы те мучили ее во веки вечные?

Этот вопрос обсуждали долго. И все согласились – король Баварский был вынужден согласиться – что, когда Господь соблаговолит умиротворить Европу от неистовства Корсиканца, они первыми должны проявить инициативу обустроить ее во имя блага, вернуть ее на путь Христа и истинной мудрости…

Когда они отправились в комнату для курения, король Баварский попросил послушать его стихотворение о Греции. Все изъявили желание – император Франц, естественно, в последнюю очередь. Стихотворение было напыщенным, но, тем не менее, впечатляющим. Монарх, пишущий стихи, проявил большую склонность к Музе… Ну и пусть. Его поздравили от всей души – император Франц, естественно, первым. Тогда завязался разговор о Греции. Император Франц заинтересовался: а что же происходит там?.. Время от времени до него доходили удивительные слухи об этой стране. Якобы люди живут там целые годы напролет высоко в горах, в таинственных пещерах, питаясь одним хлебом и водой только ради того, чтобы не носить турецкую феску. А царь, славившийся своими безответственными славословиями, сообщил им, что на побережье Майны до сих пор живет множество суровых мужей, крепких и загорелых, которые являются прямыми потомками древних спартанцев. Однако всех превзошел король Баварский. Он поднялся со своего кресла, подошел к камину (прочие, в том числе и царь, стали вежливо улыбаться при этом) и медленно водя в воздухе рукой, в которой все еще была рукопись, продекламировал описание видения из Афинского акрополя: «…Далеко внизу простираются воды Саламина. На Эгалее, может быть, до сих пор лежат среди корней обломки золотого трона царя Ксеркса…» Тогда император Франц вспомнил, что минувшей осенью, в самом начале Конгресса начальник полиции докладывал, что какие-то бородачи с совсем простыми манерами, в белых складчатых юбках длиной около полуметра выше колена прибыли в Вену, настаивая, чтобы им позволили предстать перед участниками Конгресса. А он – представьте только! – прогнал их, чтобы среди представителей не пошли ненароком разговоры, будто князь Меттерних проявил дурной вкус, украшая столицу, устроив праздник с такой пышностью. Он даже запомнил, как они называются – солиоты. В его описании они были такими же, как говорил о них и царь. Представляется, что они состояли в близком родстве с майнотами, то есть лакедемонянами. Впрочем, даже название их этимологически происходит от solus, что значит «одинокий». Уединенно живущие, стало быть, дикари. Однако король Баварский, несмотря на всю незначительность своего положения, пытался возражать. Юбка, которую носят эти люди, называется «фустанелла». Это национальная одежда, которая весьма изящна, но прежде всего, необходима при тамошнем образе жизни: это своего рода крылья, которые легко носят их в горах. А зовутся они «сулиоты». Да! Вот уже двадцать лет непобедимо сражаются они в своих горах с полчищами Али-паши Эпирского. Король Прусский слушал с искренним интересом и очень внимательно. Он не имел об этом ни малейшего понятия, поскольку во всех его университетах компетентные ученые с восторгом говорят об Аристотеле и Платоне. Им он и доверял…

Так вот и завершился этот обед: с проектами и мечтами о Европе, которой надлежало идти по пути Христа…

Во второй половине дня к Иоанну нежданно явился с визитом Гартенберг. Прусский министр впервые явился к нему на квартиру, и поэтому Иоанн был удивлен, хотя и не показывал этого. Среди пышных бровей пруссака явственно была начертана растерянность.

Он присел рядом, сохраняя, насколько это было возможно, спокойствие и непринужденность. Может быть, его король в последнюю минуту?.. Может быть, какой-то коварный подвох Меттерниха? Что касается лорда Кэслри, он не особенно беспокоился. Тот покоился теперь на лаврах, окутанный таинственными воскурениями фимиама…

Граф Гартенберг сразу же доверительно сообщил о своем разочаровании: король Прусский будет настаивать на западных областях, жизненно важных для его государства. Будет настаивать, безусловно. Затем он доверительно сообщил о благоприятном решении вопроса: он согласен получить только западную часть Великого Герцогства Варшавского…

Он сыграл последнюю из возможных ролей – показал всю свою уступчивость. Оставалось сделать всего только один шаг, и ужасное слово «измена» будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.

Гартенберг устремил на него пронзительный взгляд:

– Итак, дорогой граф?

Иоанн не выказал ни малейшего неудовольствия. Даже улыбнулся доброй улыбкой. Он, конечно же, находит некоторую непоследовательность в этой тактике, однако всегда надеется на благополучный исход. Он посмотрел пруссаку прямо в лицо с некоторым самолюбованием:

– Не беспокойтесь, любезный. Если ваш король настаивает, то, надеюсь…

– Надеетесь на что? – спросил Гартенберг.

– На еще более искреннее согласие…

– На каких условиях, любезный граф? Вы заставляете меня возмущаться и ликовать в то же время. Словно вам известно нечто большее, чем всем нам…

– Если кто-то настаивает на чем-то, любезный граф, это значит, что он в этом заинтересован, прежде всего. Вот почему эта настойчивость одновременно и восхищает и вдохновляет меня… Только уважьте мою просьбу. Назовите это причудой обреченного: не ожидайте ответа ранее десяти утра. Впрочем, в нашем распоряжении вся среда для «окончательных» формулировок наших предложений…

Он поднес гостю квадро и небольшую веточку миндаля, расцветавшего в саду у гостиницы.

– Будем надеяться…

Граф Гартенберг поднялся, собираясь уходить. Чувство у него было странное. Он так никогда и не смог проследить замысловатых меандров мыслей этого грека. Ну и пусть! Даже самая скромная речушка найдет утешение в море…

Они договорились о