– Здоро́во, брат мой любезный. – Серега говорил чудно́, в бороду, глухим баском. Он старик изобретательный был. Сострогал себе протез – деревянное полено привязал к обрубку – и ходил вполне справно. Подпрыгивал на каждый шаг, ну, это ж не в строю ходить. – С чем занесло тебя?

Платон, не торопясь, начал делиться новостями, хотя этого уже и не требовалось. Серега все знал. Село небольшое – все новости у колодца расскажут да разнесут во все концы.

– Не даст мне жизни Нефеда. – Сплюнул Платон после очередной затяжки. Крепкая махорка была у друга, мозги прочищала на раз. – Ты мне скажи, Серег, мы, что ли, зря с тобой турок били? У тебя нога там осталась, и что теперь? Я под Шипкой кровью захлебывался вот за этих псов перекрещенных?

– Не кипятись, Плат. – Серега как мог друга всегда поддерживал, но здесь ему слова в голову не шли. Все понятно без слов. – Драпать тебе надо.

– Куда?!

– А куда глаза глядят! К Ваське в город. К Петьке за Урал. Что тебя здесь держит? Кончилось, Платон, все. И наше геройство, и наша воля. Вернешься сюда через сто лет, может, и обретешь пристанище.

– Ты умом, что ли, подвинулся, Сергей? – Платон внимательно посмотрел на друга. – Мы не можем им сейчас все отдать. Не можем, потому что грош нам цена в базарный день. Не бывать казаку комиссарской подстилкой.

Боевой товарищ отвел глаза в сторону. Давно уже не полыхал в них огонь борьбы. Раньше зажечь его могла искра несправедливости, а сейчас устал он от всего. Рана русско-турецкой бойни у него не затянулась еще. В семейных делах не все ладилось, да и будущего своего он вообще не представлял.

– Я бы сам ушел, Платон. Оседлал бы Орлика своего и рванул, куда глаза глядят… – Сергей вздохнул, как будто воздуха ему в этот момент не хватало. – Да только глаза уже не видят ни черта. Да и куда я со своим обрубком уеду? Поздно. Отъездился. Буду век в избе доживать. А ты держись, как старец учил. Помнишь?

Платон, конечно, помнил. В одну из болгарских ходок послали их в разведку с Серегой. Оделись бродягами, в тряпье, вымазали лица дорожной грязью, бороды всклокоченные клеить не пришлось, свои выросли за пару месяцев. Пока бродили по окрестным дорогам, набрели на келью старца.

Обычная болгарская деревенская изба. Стены кое-где замазаны смесью навоза с землей – значит, старый дом, если стены трещинами пошли. Окна по углам паутиной заросли – значит, бабы в доме нет. Ставни погнили, давно их не закрывал никто, да и дверь разбухла – значит, не очень-то и надо постояльцам из дому выходить. Однако жизнь за окном чувствовалась и аппетитно пахло гороховой похлебкой. Платон с Сергеем научились без обеда обходиться: война и не такому научит. Но теперь просто не могли устоять на ногах. Серега на дверь плечом поднажал – заскрипела, половицу тереть начала со скрежетом. Из избы пахну́ло на них теплом. У Платона тогда дыхание перехватило, по домашнему теплу он соскучился. Где этот его дом-то теперь, подумал он тогда. Сгинешь здесь, в балканской дыре. Мыслям разгуляться не дал дед в колпаке. Вышел в сени, седой, старый, валенки протертые с носка, это Платон сразу заметил. Серега отшатнулся, за пазуху потянулся, у него там клинок припрятан, да Платон его остановил: «Погоди, Серый, не время ножами махать». Дед в дверях встал и прищурился. Молчали так вроде пару минут, а Платону показалось, что вечность. Он их разглядывает, а они – его. Старик губами что-то пошептал, не разобрать, потом перекрестил их, еще паузу сделал, как будто выжидал что-то. Потом сказал: «Аминь» – и руку им протянул. Ладошку раскрыл, а там краюха черного хлеба.

Платон осторожно краюху взял – если дают бери, так отец учил, – и пальцами нажал. Хлеб был жесткий, как камень. Продавить невозможно. Раскрошить – пожалуйста, а продавить никаких сил не хватит. Дед кивнул и вглубь избы прошел. Серега вопросительно на Платона глянул:

– Чего стоишь? Пошли! Видишь, дед приглашает, – сказал Платон и первым шагнул вглубь за полотняную занавеску.

Свеча освещала иноческий приют тускло. Все убранство комнаты – топчан для сна, столик, глиняный кувшин да стакан с водой. Рядом с топчаном очаг из камней сложен, а труба от него за стену уходит. В очаге угли томятся. В углу лампада перед иконами. Старик в их сторону даже не обернулся, приложился к кресту и молиться начал. Серега с Платоном тоже перекрестились. Свои, мол. Старик монотонно начал «Отче наш». Пока он все нужные молитвы читал, Платон огляделся. Из кельи еще одна дверь была, туда-то старик их и повел. Накрыл на стол что нашлось: гороховая похлебка да хлеба краюха. Поразительно, что все это молча происходило, но Платону эта немота вроде и не мешала вовсе. Он молчащего старика вполне понимал и даже разговаривал с ним, по-своему. Глазами, улыбкой и внутренним каким-то духом. Поели, водой запили. Старик перекрестился и попросил подождать, а сам ушел в келью. Серега ерзать начал: «Плат, пошли, что ли? Куда он ушел-то? Дескать, всё, ступайте подобру-поздорову?»

– Погоди, брат, – Платон словно чувствовал что-то. – Не велел он нам уходить.

– Так ты почем знаешь? Он же молчал как рыба!

– Это для тебя молчал. А я услышал.

– Чего?! Чего ты услышал?! Сейчас тебе кривым ятаганом пузо вскроют! Не ровен час, турки в деревню зайдут.

Сказал Серега и осекся. Голову повернул – старец за ним стоял. Молча протянул ему просфору на белой холстине. Серега замер, но руку за хлебом протянул. Стало ему стыдно, что старца заподозрил. А потом старик к Платону повернулся и тяжелый сверток в рогоже ему сует. Платон опешил. Друг шепчет: «Бери, тебе же дают. Посмотри, что там?» Старец смотрит на Платона, Платон – на старца. У того в глазах слезы застыли, шепчет что-то – не понять. «Что это?» – тихо спросил Платон. «Икона. Девица Марија и њен син Христос Спаситељ. Треба ти. Видим да ти треба. Уз божју помоћ нема ништа страшно. Не бојте се, браћо».

– Он что-то сказал? – не понял Серега.

– Сказал. Нужно, говорит, это тебе, забирай и не бойся ничего. – Платон поклонился старцу. Неуклюже как-то вышло. – Спасибо, добрый человек.

Платон после того случая долго прийти в себя не мог. Что это было? Кто такой этот старец? Вышли с Серегой из избы и бегом припустились. Платон подарок монаха крепко к груди прижимал. На поляне сам себе сказал: «Давай хоть глянем, что там за образ». Христос с большими глазами, точь-в-точь как у монаха, с застывшими