Карл-Мартин весь распрямился, приосанился, как человек, которому оказывают большую честь. Это был честный разговор мужчины с мужчиной, отца с отцом.

– Даю вам слово, – торжественно сказал Карл-Мартин.

Одинокий Пес в ответ кивнул.

– Я верю вашему слову. И я принимаю его, – он снова вытянул перед собой руку с фигуркой птички, – как принимаю этот подарок.

Теперь остался только брат Джеймс. И я гадал: что, интересно, может сказать Одинокий Пес человеку, которого никто из нас по сути и не знает?

Однако старик ничего не стал ему говорить, а вместо этого наклонился к Рубену и что-то шепнул ему на ухо.

Рубен радостно пискнул, помчался к брату Джеймсу и крепко его обхватил. Тот поднял мальчика на руки, надежно держа перед собой, как отец, играющий с малышом. Рубен еще раз громко пискнул и обнял брата Джеймса за шею.

Позади них начало всходить солнце. Небо стало постепенно наливаться красками – сперва нежно-лиловым цветом, потом розовыми тонами, затем золотисто-рыжими. Наконец, в одно какое-то мгновение солнце вынырнуло из-за горизонта – вздымающийся оранжевый шар, и лучи света широко разметались по небесам, зажигая облака огненным сиянием.

– Спой ту песню, – тонким голоском стал просить Рубен. – Ту, что просыпательная.

Брат Джеймс поглядел на Одинокого Пса. Старик-индеец кивнул. Тогда мужчина опустил мальчика на землю и вдохнул поглубже. Взяв Рубена за руку, он начал петь – поначалу так тихо, что было едва слышно. Очень медленно они двинулись вдвоем навстречу восходящему солнцу, и с каждым шагом его голос звучал все громче и сильнее, пока наконец песня не разлилась по холмам и низинам, распространяясь вширь, в точности как само солнце.

Sometimes I feel like a motherless child…

Я почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Эту песню пела мне бабушка – в раннем детстве в Мичигане.

Брат Джеймс все пел. Голос у него был густым и текучим, слова слетали с губ легко и убаюкивающе, точно в колыбельной.

Рубен внезапно взвизгнул и запрыгал возле брата Джеймса:

– Спой еще сильнее!

Брат Джеймс широко улыбнулся и запел громче, ласково баюкая каждое слово:

Sometimes I feel like a motherless child…

Рубен уткнулся лицом ему в бедро и крепко обхватил за пояс. Брат Джеймс запел еще мощнее. Это была не столько песня, сколько полный горечи плач.

Sometimes I feel like a motherless child,

A long way from home…[137]

Старик стоял, сложив руки у груди. Глаза у него были закрыты, губы сжались в тонкую улыбку. Остальные тоже тихо внимали тому, как эта песня наполняла все вокруг, далеко разливаясь по окрестностям.

Неожиданно глаза у меня заволокло слезами. Хотя брат Джеймс пел эту песню для Рубена, встречая пробуждающееся утро в высоких равнинах и приветствуя солнце, встающее над этой землей, такой же бескрайней, как небо, – целый мир как будто чувствовал сейчас, что поет он эту песню лично для меня.

Делая удачный выбор

Брат Джеймс

Наверное, мне не следовало устраивать песнопения, когда вокруг было так тихо и утро только наступало. Но иногда просто возникает этакое особое чувство, и песня сама просится наружу. К тому же меня попросил об этом малыш Рубен. Подбежал, обхватил меня ручонками и затараторил мне тихонько своим тоненьким детским голоском, будто бы по секрету: «Спой ту просыпательную песню, что ты пел нам с Леви!»

Сперва я призадумался, а потом вспомнил. Когда мы ехали с ними в машине, я пытался подобрать что-нибудь достаточно спокойное, чтобы разбудить ребят как можно ласковее. А брат Джеймс ничего не знает более плавного и нежного, чем Motherless Child. Потому и начал напевать ее тогда в машине. Что-то наполовину колыбельное. Я даже и не думал, что этот пацаненок ее запомнит! А вот гляди ж ты! Еще и снова просит спеть!

И должен сказать, мальчонка сделал очень удачный выбор. Хотя чему уж тут удивляться! Он ничего не смыслит в музыке – но она будто проходит сквозь него. Должно быть, этим утром он почувствовал нечто такое, что вызвало в его памяти эту песню.

Я взял его на руки и стал напевать очень тихо, чтобы мог расслышать только он.

– Мне эта песня нравится, – сказал Рубен.

– И мне тоже. В ней столько любви и печали, тесно переплетенных меж собой.

Он поглядел мне в глаза. На щеках у него еще блестели слезы.

– У меня тоже печаль.

Он положил голову мне на грудь.

– Мне очень грустно из-за дедушки. Я не хочу, чтобы деда умирал.

Я прижал к себе мальчонку.

– Лучше сейчас пока об этом не думать. Отодвинь свою печаль и думай обо всем хорошем, что сегодня произошло.

– Но доктор-wašíču сказал, что деда не доживет до первого снега. А вдруг снег прямо завтра выпадет?

Не будь это настолько трогательно, я бы, наверное, засмеялся.

– Не переживай так сильно из-за этого. Тут еще и лето не закончилось. К тому же врачи, бывает, и ошибаются. Просто порадуйся тому, что ты наконец дома, и наполнись любовью ко всем тем, кто тебя тут ждал.

Он потрогал пальцем отпечаток своей ладошки у меня на щеке.

– А ты мне нравишься, дядя с головой tȟatȟáŋka.

Я еще крепче прижал его к себе.

– Нравиться – мало, – усмехнулся я и, опустив Рубена на землю, начал петь. Сперва очень приглушенно, просто позволяя песне нарушить царящую вокруг тишину.

Довольно скоро музыка вовсю полилась по холмам и ложбинам, а я уж постарался выложиться на полную. Я б не мог ее остановить, если бы и хотел: сам новый день вызывал ее из меня, и она казалась такой же естественной, как всходящее солнце. А потому я просто пел, пока не излил ее до конца. И к тому моменту, как песня закончилась, я чувствовал себя практически опустошенным.

Старик явно был доволен услышанным. Он подошел ко мне, положил мне руку на плечо. Его прикосновение словно бы прошло сквозь меня. Индеец что-то пробормотал на своем языке, затем взял в ладони обе мои руки. Он широко улыбался, и в его глазах лучилось нечто сродни любви.

– А вот вас я ждал