упредить удар, схватился обеими руками за его руку, державшую оружие. Несколько мгновений он был недвижен, лишь буравил меня горящими, как угли, глазами, потом, обезумев от ярости, сбил меня с ног, и ну вертеть меня туда-сюда, как шарик на веревочке, а под конец отшвырнул меня от себя ярдов на сто, такова была его немереная мощь. Я был вброшен со страшной силой в самую гущу терновника, но, едва очухавшись от удара, я снова на него напал с яростным криком. Ибо, вы, господа, не поверите, но по какому-то небывалому везенью я вырвал у него его оружие и теперь крепко сжимал его клинок в своей руке. Это был тяжелый обоюдоострый кинжал, острый как игла, и, сжимая его рукоять, я ощущал в себе силу и злость тысячи бойцов. При моем приближении он отступил, но потом ухватился за верхние сучья огромного тернового куста и, раскачнувшись всем телом, вырвал его из земли вместе с корнями. С ураганной скоростью завертев кустом у себя над головой, он кинулся ко мне и нанес удар, который, попади он в цель, сокрушил бы меня, но вышло так, что удар пришелся чуть в сторону, я успел уклониться, подскочил к противнику и с такой силой вонзил кинжал ему в грудь, что длинное лезвие погрузилось в тело по рукоять. Он издал оглушительный вопль, и в тот же миг лицо мне, как кипятком, ошпарило бурно хлынувшим фонтаном его крови, и вся моя одежда пропиталась ею насквозь. На миг я ослеп, а когда я стер кровь с глаз и огляделся, он исчез – не было ни его самого, ни его коня, ничего.

Я сел в седло, поехал домой и всем рассказал об этом происшествии, показывая при этом нож, который все еще был у меня в руке. На другой день все соседи собрались у нас, и мы поехали на место схватки. Там валялся, вверх корнями, терновый куст, и вся земля, где мы сражались, была взрыта. Земля, кроме того, на несколько ярдов кругом была окрашена кровью, и там, где кровь попала на траву, трава пожухла до корней, будто опаленная огнем. Мы подобрали также клок волос, длинных, курчавых, жестких, как проволока, концы их кололись, как рыболовные крючки, а еще три или четыре чешуйки, наподобие рыбьей чешуи, только жестче, и крупные, размером с дублон. Место, где мы тогда дрались, с тех пор называется Чертов Лог, и не слыхать, чтобы после того раза дьявол в телесном обличье появлялся на Восточном Берегу, чтобы вступить в схватку с человеком.

Рассказ Лечусы был встречен всеми с глубоким удовлетворением. Я ничего не сказал и чувствовал себя довольно-таки по-дурацки, потому что, к моему изумлению, рассказчик явно сам был убежден в том, что все им рассказанное совершенная правда, а слушатели, со своей стороны, каждое его слово принимали на веру также без малейшего сомнения. Я чувствовал себя весьма неуютно, поскольку теперь все, очевидно, ожидали какой-то истории в этом роде от меня, а что мне им рассказать, я понятия не имел. Совесть не позволяла мне выступить в роли единственного лгуна в компании этих исключительно правдивых аборигенов, так что о том, чтобы схитрить и отделаться какой-то импровизацией, я не мог и подумать.

– Друзья мои, – собрался я наконец с духом, – я еще очень молод и к тому же уроженец страны, где вещи необычайные случаются нечасто, так что ничего настолько же интересного, как те истории, что я тут услышал, я вам рассказать не смогу. Я могу доложить вам всего лишь об одном незначительном происшествии, случившемся со мной у меня на родине, еще до того, как я ее покинул. Ничего особенного на самом деле, но это даст мне возможность рассказать вам кое-что о Лондоне – об этом великом городе вы все, конечно, слыхали.

– Слышали-слышали мы про Лондон, это, я полагаю, в Англии. Рассказывайте нам свою историю про Лондон, – поощрительно отозвался Блас.

– Я был тогда совсем молод – лет четырнадцати, не больше, – продолжал я, теша себя надеждой, что мое нарочито непритязательное вступление возымеет свое действие на публику, – и вот однажды вечером я прибыл в Лондон из моего родного дома. Стоял январь, середина зимы, и вся страна была белым-бела от снега.

– Прошу прощенья, капитан, – сказал Блас, – но вы, как говорится, взялись за огурец не с того конца. Январь-то – летом.

– Не в моей стране – там времена года все наоборот, – ответил я. – И вот встаю я на другое утро, а за окном темно, как ночью, потому что на город опустился черный туман.

– Черный туман! – воскликнул Лечуса.

– Да, черный туман, и он не расходился весь день, так что днем было темнее, чем ночью, и, хотя на улицах горели фонари, света они почти не давали.

– Черт побери! – воскликнул Риварола. – В бадье совсем нет воды. Схожу-ка я к колодцу, а то нам ночью нечего будет попить.

– Могли бы подождать, пока я закончу, – сказал я.

– Нет-нет, капитан, – возразил он. – Ничего, рассказывайте свою историю; не оставаться же нам без воды. – И, взяв бадейку, он не спеша отправился к колодцу.

– Вижу, наверное, весь день так и будет темно, – продолжал я, – и вот я решил прогуляться, но недалеко, не покидая пределов Лондона, понимаете ли, а отойти лиги этак на три от моей гостиницы, подняться на большой холм – я подумал, может быть, там туман не такой густой – а на холме стоял стеклянный дворец.

– Стеклянный дворец! – с выражением повторил Лечуса и сурово воззрился на меня своими огромными круглыми глазами.

– Да, дворец из стекла – что уж тут такого удивительного?

– Мариано, не поделишься ли табачком из твоего кисета? – сказал Блас. – Извиняюсь, капитан, за мои слова, но, чтобы слушать про такие вещи, как вы рассказываете, надо закурить, а у меня в кисете пусто.

– Ну хорошо, господа, надеюсь, теперь вы позволите мне продолжать, – сказал я, начиная ощущать некоторую досаду оттого, что меня без конца прерывают. – Да, стеклянный дворец, и достаточно большой, чтобы в нем поместились все обитатели вашей страны.

– Святые угодники! У тебя табак сухой, как зола, Мариано, – воскликнул Блас.

– Ничего удивительного, – ответил тот, – это потому, что он у меня три дня лежал в кармане. Продолжайте, капитан. Стеклянный дворец, достаточно большой, чтобы в нем поместились все люди всего мира. Так, что дальше?

– Не буду я продолжать, – отвечал я, выходя из себя. – Совершенно очевидно, что вы не хотите слушать мою историю. Но все-таки, господа, хотя бы из