– Друзья мои, а ведь это воровство, – сказал я, хотя сам именно в этот момент был занят тем, что поспешно водружал свое седло на спину прихваченного мной животного.

– Очень интересная информация, – сказал один из моих товарищей.

– Краденая лошадь всегда хорошо везет, – заметил другой.

– Если ты не можешь украсть лошадь без угрызений совести, значит плохо тебя воспитали! – воскликнул третий.

– На Восточном Берегу, – сказал четвертый, – пока не украдешь, на тебя не будут смотреть как на честного человека.

Затем мы переправились через реку, резко взяли в галоп и не сбавляли скорости до самого утра; незадолго перед восходом солнца мы достигли своей цели. Это была прекрасная плантация-лесопосадка, а рядом с ней дом, окруженный глубоким рвом и живой кактусовой изгородью. Люди в доме встретили нас очень радушно, вскоре мы уже пили мате и завтракали, а потом спрятали на плантации лошадей и укрылись сами. Мы нашли удобную, заросшую травой ложбину, отчасти затененную окружающими деревьями, там мы расстелили свои коврики-покрывала и, усталые от всех наших передряг, скоро забылись глубоким сном и спали без задних ног почти до конца дня. Для меня это был просто чудный день; иногда мне случалось очнуться, и в эти краткие промежутки бодрствования я и душой и телом испытывал чувство того полного отдохновения, какому с таким неимоверным наслажденьем предаешься после долгого периода тяжелого труда и гнетущей тревоги. Во время этих интервалов между сном и сном я курил сигареты и слушал жалобно-настойчивое попискиванье стайки юных черноголовых чижиков, перелетающих от дерева к дереву за своими родителями и требующих, чтобы их накормили.

Время от времени в листве раздавался протяжный, на чистой ноте, крик вентевео, птички лимонной окраски и с длинным, как у зимородка, клювом; а то стайка печо амарильо, оливково-коричневых птах с ярко-желтыми грудками, садилась на деревья и рассыпала веселые ноты своего нестройного хора.

Я не слишком задумывался о судьбе Санта-Коломы. Вероятно, ему удалось спастись, и опять он пустился скитаться, переодевшись в простецкую крестьянскую одежку, но ведь это ему было не в новинку. Горький хлеб изгнанья, несомненно, был ему обычной пищей, а его повторявшиеся время от времени нежданные появления на родине до сих пор всякий раз кончались очередной катастрофой; так что ему по-прежнему было для чего жить. Но когда на память мне приходила Долорес, оплакивающая свои погибшие надежды и утраченный душевный покой, то, несмотря на яркое солнце, там и сям веселыми крапинками пятнавшее траву, и на нежный, теплый ветерок, веявший мне в лицо и шептавший о чем-то в листве у меня над головой, и на радостно-горластых пернатых, то и дело наведывавшихся ко мне в гости, острая боль пронзала мое сердце и слезы навертывались на глаза.

Когда наступил вечер, все мы полностью очнулись и потом допоздна сидели вокруг разведенного в ложбине костра, попивая мате и беседуя. Все мы в тот вечер были в разговорчивом настроении, и после того, как обычные на Восточном Берегу темы бесед иссякли, мы перетекли к предметам необычайным – к диким существам странного вида и странных повадок, к призракам и ко всякого рода невероятным приключениям.

– Способ, которым лампалагуа хватает свою жертву, очень чудной, – сказал один из нашей компании по имени Риварола, дородный дядька с громадной, устрашающего вида бородой и усами, хотя взгляд у него был мягкий, а голос и подавно нежно-воркующий.

Мы все слышали про лампалагуа, разновидность удава-боа, встречающуюся в здешних странах, с очень толстым телом и чрезвычайно медленными движениями. Змея эта охотится на крупных грызунов и ловит их, полагаю, преследуя их в их собственных норах, где им уже не спастись бегством от ее челюстей.

– Я вам расскажу случай, свидетелем которого я сам был однажды, и никогда я не видал ничего чуднее, – продолжал Риварола. – Ехал я как-то верхом через лес и гляжу, сидит невдали на травке лиса и смотрит, как я приближаюсь. Вдруг она как подскочит высоко в воздух, да как завопит от ужаса, потом бряк наземь и там давай валяться – рычит, бьется, кусается, будто вступила в смертельную схватку с каким-то невидимым врагом. Чуть погодя стала она оттуда уходить через заросли, но как-то медленно и по-прежнему как бы яростно с кем-то сражаясь.

Казалось, она совсем выдохлась, хвост по земле волочится, из пасти пена, язык вывалился, но она все идет и идет, будто ее незримая веревка тянет. Я за ней, держусь от нее совсем близко, но она на меня ноль внимания. То она возьмется когтями землю рыть, а то пытается зубами за какую-нибудь ветку или стебель ухватиться, потом вроде полежит, отдохнет несколько секунд, но тут прутик как у нее из пасти выскочит, и она подряд, раз за разом, как пойдет переворачиваться, как пойдет по земле катиться, да со страшным визгом, но все ж таки тащится вперед куда-то и тащится. Спустя немного времени смотрю, а там, куда мы движемся – огромная змеища, толщиной с человечью ляжку, голова у нее высоко над травой поднята, и неподвижная эта змея, как будто она из камня сделана. Пасть у нее – не пасть, а пещера, кроваво-красная, и разинута широко, а глаза будто прикованы к дергающейся лисе. Когда уже осталось до змеи ярдов двадцать, лису уже совсем быстро к ней по земле потащило, с каждой секундой лиса все слабей сопротивлялась, и вдруг ее как по воздуху понесло, и в один миг она уж была у змеи в пасти. Тут пресмыкающаяся тварь уронила голову наземь и взялась медленно заглатывать свою жертву.

– И ты вправду сам это видел? – сказал я.

– Вот этими самыми глазами, – отвечал он и для пущей убедительности указал на свои глазные яблоки трубочкой для питья мате, вынув ее из кружки, которую держал в руке. – Единственный раз тогда мне самому удалось увидать, как лампалагуа хватает свою добычу, но все