– Дело нетрудное, – сказал Маркос. – Попросите добрую сеньору, она вам его достанет. Я ведь заметил, с какой прямо-таки нежностью она на вас смотрела, – вы, без сомнения, напомнили ей какого-нибудь отсутствующего близкого родственника, скажем любимого племянника. В разумных пределах она вам ни в чем не откажет; а уж если человек добр, то доброта, друг, даже по отношению к ничтожнейшему из людей не иссякает никогда.

– Я подумаю об этом, – сказал я и вскоре его покинул.

Вечер был жаркий, душный, и мне стало невмоготу в спертой атмосфере тесной, дымной кухни; я вышел наружу и уселся на лежавшее у дверей бревно. Тут явился старый судья и, разыгрывая роль любезного хозяина, с полчаса разглагольствовал в самой высокопарной манере о делах государственной важности. Вскоре вышла его жена и, заявив, что вечерний воздух вреден для его воспаленного глаза, убедила его вернуться в дом. Затем она опустилась рядом со мной на бревно и принялась рассказывать об ужасном характере Фернандо и о множестве забот, которыми полна ее жизнь.

– Какой вы серьезный молодой человек! – вдруг заметила она уже совершенно другим тоном. – Приберегаете свои веселые да приятные речи для юных прелестных сеньорит?

– Ах, сеньора, в моих глазах вы сами молоды и прекрасны, – возразил я, – но нет у меня настроения веселиться, когда мой несчастный попутчик в колодках; ваш жестокий муж заключил бы в них и меня, когда бы вы вовремя не вмешались. У вас такое доброе сердце, помогите же освободить его бедные усталые ноги, чтобы он тоже смог как следует отдохнуть сегодня ночью.

– Ах, дружочек, – отвечала она, – я о таком и подумать не смею. Фернандо – просто лютое чудовище, он мне тут же за это глаза повыкалывает без всякой жалости. Бедная я; что мне выносить приходится! – И тут она положила свою пухлую ладонь мне на руку.

Я совершенно хладнокровно высвободил свою руку; прирожденный дипломат не мог бы сделать это лучше.

– Мадам, – сказал я, – вы заблуждаетесь на мой счет. Вы уже оказали мне такую огромную услугу, неужели теперь вы откажете мне в такой малости? Раз уж ваш супруг такой страшный деспот, безусловно, вы могли бы сделать это, не ставя его в известность! Сделайте так, чтобы я мог вызволить моего бедного Маркоса из колодок, и даю вам слово чести, что Juez никогда ничего об этом не услышит: я встану пораньше, чтобы снова повернуть ключ в замке, прежде чем он выберется из постели.

– И какая же будет мне за то награда? – сказала она и снова положила свою руку на мою.

– Глубокая благодарность и моя сердечная преданность, – ответил я и на этот раз руки не отнял.

– Разве я могу в чем-то отказать моему сладкому мальчику? – сказала она. – После ужина передам вам ключ из рук в руки, а сейчас пойду к нему в комнату, заберу его. Прежде чем Фернандо отойдет ко сну, попроситесь еще раз повидаться с вашим Маркосом – отнести ему покрывало, табаку или еще чего-нибудь; и постарайтесь, чтобы слуга не увидал, что вы там делаете: он ведь будет ждать у двери, чтоб запереть ее, как только вы выйдете.

После ужина обещанный ключ был тайно мне передан, и я без малейших трудностей смог избавить моего друга от части свалившихся на него неприятностей. По счастью, человек, который впустил меня к Маркосу, оставил нас одних на какое-то время, и я пересказал Маркосу свой разговор с толстухой.

Он вскочил и, схватив мою руку, сжал ее так, что я едва не вскрикнул от боли.

– Дорогой мой друг, – сказал он, – у вас благородная, добрая душа; вы оказали мне величайшую услугу, какую только один человек может оказать другому. Вы на самом деле сделали так, что я по-человечески смогу отдохнуть сегодня ночью. Доброй вам ночи, и, может быть, ангелы небесные сделают так, чтобы в моей власти оказалось когда-нибудь вас вознаградить!

Парень, конечно, слегка преувеличивает, подумал я; потом, посмотрев, как его снова надежно запирают на ночь, я, весь в раздумьях, медленно побрел назад в кухню.

Глава XI

Женщина и змея

А возвращался я в раздумьях потому, что, оказав Маркосу эту не бог весть какую услугу, я начал испытывать некоторые угрызения совести и задавать самому себе вопросы касательно строгой моральности моих действий, вместе взятых. Да, допустим, я сделал нечто действительно благое, милосердное, похвальное, вызволив из колодок бедные ноги моего невезучего товарища, но достаточное ли это основание для хитростей, на которые я пустился, чтобы достигнуть желаемого? Или, короче, если свести к старой известной формуле: оправдывает ли цель средства? Без сомнения, это так в некоторых случаях, и очень легко представить, что это могут быть за случаи. Предположим, у меня есть любимый друг, личность болезненная, нервный человек со сверхчувствительной душевной организацией, и, скажем, забрал он в свою несчастную помутившуюся голову, что сегодня ночью предстоит ему скончаться, как только пробьет двенадцать. Не обращаясь за советом ни к каким авторитетам в области этических вопросов, мне следует в таком случае устроить так, чтобы быть в этот вечер с ним в его комнате и потихоньку совершать манипуляции с часами, пока мне не удастся перевести их на целый час, а потом, как раз когда должно пробить полночь, с торжеством предъявить свои часы и сообщить, что смерть на свидание не явилась. Такого рода ложь не обременит ничью совесть. Суть дела состоит в том, что обстоятельства всегда должны браться в расчет и о каждом отдельном случае следует судить, исходя из его конкретных особенностей. Об этом деле, то есть о том, как я достал ключ, не мне бы судить, тем более я в нем главное действующее лицо, а скорее какому-нибудь изощренному, понаторевшему в такого рода тонкостях казуисту. Так что я обещал себе как-нибудь попозже разобраться в нем со всей беспристрастностью: как-никак я главный герой этой истории и роли своей должен соответствовать. Отделавшись таким образом на время от мучившей меня проблемы, я почувствовал, что на душе у меня стало гораздо легче, и повернул-таки на кухню. Не успел я, однако, сесть, как обнаружил, что с одним неприятным последствием мною сделанного – а именно с претензией толстой сеньоры на мою вечную преданность и благодарность – мне еще предстоит столкнуться. Она встретила меня нежной улыбкой, но бывают люди, чьи сладчайшие улыбки невыносимей, чем их самые злобные взгляды. В целях самозащиты я, как