Малея и Монемвасия

Солнце садилось в апофеозе золота и пурпура, а густые воды цвета синьки принимали красноватые оттенки. Возле скал побережья, в их огромной тени воды были темными, дуновение ветра придавало им медленную и широкую волнистость змеи. С палубы небольшого парохода пассажиры рассматривали ближайший берег. Мы проплывали у мыса Малей, слава которого делает его более мрачным, чем он есть на самом деле. С древнейших времен и до последних лет парусного плавания это дикое побережье, почти отвесно ниспадающее в море с впечатляющей высоты, наполняя его тенью пропасти, было злым демоном для мореходов. Древние всегда говорили: «Решив обогнуть Малею, забудь о семье...... И, действительно, крайне редко случается, чтобы кто-нибудь обогнул этот мыс при полном штиле: даже когда ветер не порывист, воды пребывают здесь в таинственном волнении. Сильное течение круглый год вызывает свирепые бури: разъяренные воды бьют безжалостно края скал с адским грохотом, из-за чего даже большим современным кораблям сложно проплывать здесь. Можно сказать, что на этом негостеприимном мысе обитает тот же гигантский ужасный дух, который португальские мореходы в эпоху Великих географических Открытий помещали на мысе Доброй Надежды, дав ему имя Адамастор: завидев корабль, этот злой дух приводил воды в волнение и топил его…

Когда мы проплывали у Малей, мыс был спокоен относительно своей славы. Его скалистые берега разворачивались перед нами со своими рыжеватыми и серыми красками и время от времени глубокими разломами, в которых не было никакой растительности. И вдруг небольшое белое видение на краю одной скалы привлекло наше внимание и взволновало нас: это была церквушка Святой Ирины, которую венецианцы сделали своим наблюдательным пунктом, чтобы следить за проплывавшими кораблями. Чуть дальше мы увидели высеченное в скале место, где жил до последнего времени старый отшельник, известный всем морякам, проплывавшим у Малей. Большие корабли приветствовали его гудком сирены, а маленькие лодки подплывали, если только позволяла погода, чтобы дать еду, которую отшельник поднимал в небольшой корзине на веревке. Этот отшельник был известен во всем мире, потому что все иностранные романтические путешественники, побывавшие у Малей, писали об этом живописном существе и месте его уединения. Теперь отшельник уже умер, и его отсутствие делает эти тревожимые бурей скалы еще более пустынными и дикими…

Обогнув Малею, мы отправились в обратный путь. Солнце зашло, и долгие летние сумерки повисли над безмятежными водами и тусклыми горными грядами Лаконии. Мы плывем к Монемвасии[81]. Граммофон на палубе смешным, как у чревовещателя, голосом нарушает великую безмятежность ночи…

С детства в моем воображении появлялся образ Монемвасии, полный живости и наивности. Ее название встретилось мне впервые, когда я листал страницы старой книги, под рисунком, где она была изображена так, как это делали средневековые картографы, рисовавшие большие города. Я видел огромную голую крутую скалу с вклинившимся в один из ее склонов небольшим городом, окруженным крепостными стенами с зубцами и башнями. Вокруг скалы простиралось безпредельное море, представленное на рисунке небольшими извилинами, одинаковыми и параллельными друг другу. Скалу соединял с материком мост. С тех пор я представлял себе Монемвасию как византийский Гибралтар, переживший свою эпоху, как и Афон. Конечно же, я не видел ее с воинами и не воображал, что ворота ее охраняют стражники и защищают подъемные мосты, но верил, что Монемвасия закреплена в вечности смерти в одно из существенных мгновений ее былой жизни.

Мне представился редкий случай увидеть ее ночью в бледном свете луны, и произведенное ей впечатление было еще более глубоким, чем то, которого я ожидал. Когда корабль приближался к исполинской скале, которая поднималась, темная и крутая, среди серебряного моря, словно внемирская башня, несшая дозор за ночными горизонтами, а по склону ее, спускался к мою небольшой город, белоснежный и тусклый, как надгробные мраморы, окруженный темным поясом крепостных стен, которые словно не давали спуститься и пропасть в водах. Только Рагуза, этот латинский диамант, втиснутый в перстень далматинской скалы, только белая и внемирская Рагуза вызвала у меня когда-то такое волнение. Смотря на нее, я вспомнил народное двустишие, ставшее песней:

Монемвасии то цветок, Афинская твердыня…

Она и вправду была как цветок, как холодная и тусклая белая камелия, маленький город в тени своих высоких стен, сжавшийся под луной и пропитанный ее смертельным светом. Лежа на палубе, я смотрел на него как на некое видение, такое воздушное и невероятное, что я даже не удивился бы, если бы оно вдруг исчезло с глаз моих…

Со стороны материка исполинская скала Монемвасии кажется пустынной. У подножья ее есть только маленькая гостиница, в которой мы и остановились. Однако если пойти по высеченной в скале дороге, вскоре на ее повороте появятся ворота крепости и меандры крепостных стен, которые поднимаются к самой вершине скалы, венчая ее. Несмотря на то, что кое-где эти стены разрушены, они до сих пор хранят выражение мощи. Господствуя над морем, следуя всем вогнутостям и выпуклостям скалы, окружая кругами лабиринта высоченную вершину, напоминающую огромный киль корабля, они продолжают придавать Монемвасии воинственный характер, исключительно волнующий в окружающей ее смертельной тишине.

Пройдя по длинному низкому сводчатому входу, на метопе которого начертан византийский крест с буквами ΙΣ ΧΣ NΙ КА[82], в Монемвасию входят словно во двор монастыря. Нынешняя Монемвасия – небольшой поселок с населением всего в триста душ, расположенный в тени скалы, занимает площадь столь ограниченную, что напоминает в еще меньшем масштабе город Сплит в Далмации, замкнутый полностью в крепостном дворце Диоклетиана: это словно паразитическое растение на краю скалы. Немногочисленные дома прильнули друг к другу, а улицы настолько тесны, что них с трудом могут разминуться два человека.

В своем нынешнем состоянии Монемвасия совершенно не изменила души прошлого. Наоборот: ее незначительность и убогость только подчеркивают величие больших бесполезных крепостных стен, которые продолжают опоясывать призрак старинной Монемвасии, где, как гласит византийский хрисовул, было «и множество жителей, и обилие богатства, и благородство города, и упражнение в ремеслах, и обилие торговли», а сегодня есть только прах и пустота. Из-за своих немногочисленных бедных жителей,