Мандельштаме: «Мраморная муха», вполне применимы и к Давичо. Быть может, потому, что я никогда не видел портрета Мандельштама, Оскар Давичо показался мне похожим на автора «Камня», хотя, возможно, между ними нет ничего общего, кроме одаренности, малых габаритов и манеры чуть вскидывать голову. Их судьбы — и литературная и житейская — прямо противоположны. Оскара Давичо знают и любят, его книги издают, а при жизни Мандельштама было издано всего лишь два его тощих сборника, он был известен лишь в узкой литературной среде. Оскар Давичо заслуженно пользуется всеми радостями человеческого существования, Мандельштам промаялся в ссылках и зачах в лагере. Оскар Давичо, моложавый, полный сил и творческой энергии, собирается в длительную и увлекательную поездку по Южной Америке, автор «Оды к Бетховену» давно сгнил в сырой земле, и лишь сейчас начинается запоздалый его путь из небытия к сердцу читателя.

Мы обедали под деревьями в ресторане на берегу Савы. Река была справа от нас, а по левую руку виднелся гигантский остов строящегося здания ЦК Союза коммунистов Югославии. Официант, смуглый мальчик с тонким пробором в гладко причесанных, сверкающих волосах, не отводил от поэтов застенчиво-жадного взгляда.

— Какую-нибудь рыбу, — говорил Лалич.

— Да… да… мясное… — бормотал официант, сжимая блокнот для записи заказов, словно тетрадку со стихами.

— И белое вино, — добавлял Давичо.

— Красное?.. — переспрашивал официант.

А потом был славный дом Чосича, короткое прикосновение к чужому доброму быту, и много последних торопливых слов, обмен адресами и телефонами, и торопливые сборы, перрон вокзала, и прекрасное лицо нашего доброго друга Петара, и бледное, под марлевой чалмой лицо Табаковича, и множество других, ставших родными лиц, и мучительная теснота купе с тремя полками, купе, где можно лишь лежать или стоять, но нельзя сидеть, — и все это уже было расставанием с Югославией…