Передний двор пиршественного дома представлял самое пестрое зрелище и был наполнен туземцами. В сенях поместилась военная музыка, встретившая нас ужаснейшим исполнением «Марсельезы». На длинных серых коврах, разостланных по земле вдоль двора, пировали бедные обитатели Хартума; на заднем плане слышались однообразные звуки тарабуки, аккомпанировавшей своими перекатными ударами чувственной, распущенной пляске неизящных уличных танцовщиц, к которым присоединились также многие невольницы нашего амфитриона. В зрителях недостатка не было: важные турки задумчиво покидали курительную комнату, чтобы поглазеть на них: молодежь толпами обступала группу неумеренно раскормленных танцовщиц и беспрестанными восклицаниями «машаллах»[158] побуждала их еще усерднее выгибать верхнюю часть тела, потрясать всеми членами, топтаться ногами, стоя на месте и подымая страшную пыль, словом, в совершенстве исполнять танец, уже достаточно описанный мною прежде. Нечего говорить, что как танцовщицы, так и коричневые их возлюбленные — ахабы — обдавали друг друга страстными и томными взглядами, возбуждавшими в них полнейшее сочувствие: на такие взгляды красавицы не скупились, да и воздыхатели, конечно, щедро отплачивали им той же монетой.

Нас провели во второй двор, через другие сени, в диван. Там уже сидели хозяева с несколькими гостями и курили трубки. Комната была жилая, удобная и уютная: стеклянные оконницы, так редко встречающиеся в Хартуме, покрыты были искусной решеткой, а под ними вдоль всех стен тянулись мягкие оттоманки. Среди комнаты тонкими струями бил фонтан, помещенный в широком бассейне и распространявший приятную прохладу. Орлиный взор Контарини немедленно рассмотрел все, что было в диване. «Voila, messieurs, une batterie bien périllieuse pour nous»[159], — сказал он нам, указывая на длинные ряды бутылок, поставленных для охлаждения в воду.

Когда покончили с кофе и трубками и после этого еще достаточно поскучали — мне показалось даже, что нам дали поскучать больше, чем следовало, — внесена была зинния, или металлическая доска, до четырех футов в поперечнике, заменяющая туркам столы; вся зинния уставлена была коллекцией различных водок и бесчисленным множеством чашечек, в которых были разложены различные лакомства и закуски для возбуждения аппетита. Потом вошли арабские музыканты, уселись и после какой-то мучительной прелюдии начали наигрывать арабские мелодии. Отчаянное однообразие их до того надоело, что всякий по-своему старался развлекаться.

Контарини, вместе с некоторыми другими европейцами, предпринял основательное изучение водок; епископ сплетничал с Муса-Беем; Дон Игнацио, сидевший против русского профессора Ценковского[160], посланного в Африку с научной целью, восхвалял добродетели покойного иезуита Рилло; дон Анджело, наверное, обдумывал какую-нибудь глупость, а Контарини поспешно наедался лакомств, подаваемых, вероятно, больше для виду; барон усердно любовался красивыми, загорелыми и суровыми лицами арнаутов и их расшитыми золотом куртками с живописно висящими рукавами; я мысленно всех их подымал на смех.

Под конец даже и туркам надоело монотонное распевание чудесных арабских песен, в сущности преисполненных поэзии. Для разнообразия, Томус-Ара позвал нескольких албанцев и велел им спеть нам несколько песен, какие поют у них на родине. Эти мелодии оказались очень хорошими, и притом нас поразило чувство, с которым они были пропеты.

Слов мы не понимали, но нам казалось, что певцы вспоминали снежные горы своей родины под итальянским небом, уютную изгородь, в тени которой они провели детство; вспоминали, может быть, любимых девушек, которые и до сих пор иногда им грезились; об отце и матери и обо всех милых далеких, потому что аккорды их становились все мягче и нежнее. Но вот песня оживляется, она дышит силой и удалью — видно, вспомнили они горькую судьбу, принудившую их покинуть зеленые долины и виноградники своих гор, где застала их вражеская сила завоевателей и в кровавой битве доказала им право сильного. Или они раздумались обо всех унижениях и печалях, какие познали здесь на чужбине? Припоминают борьбу с негром, подползающим ночью к их палатке, или ратоборство с хитрым разъяренным номадом? Выразительные глаза этих красивых людей разгорелись, музыка их принимала зловещий характер, и пение становилось все суровее. Цитры, на которых они аккомпанировали, очень маленькие и неказистые, но албанцы мастерски владеют ими. Глядя на простые, заостренные кусочки кожи, которыми они перебирали струны, можно было ожидать, что они извлекут из них только неверные и неприятные звуки, а между тем, к удивлению, выходили роскошные и звучные мелодии. В этой музыке была вся мягкость славянских народных песен, а в словах вся сила благозвучного турецкого языка. Как хор, так и солисты исполняли свое дело с равным совершенством; только слишком сильно размахивали руками; однако они заслужили всеобщее одобрение.

Наш хозяин был неистощим в изобретении разных средств забавлять нас. Как только албанцы кончили свое пение, началось новое представление. Перед маштабою, или сенями, на дворе открылась буйная картина, словно собрался дьявольский шабаш. Мы поспешили туда, чтобы посмотреть на это диковинное зрелище. Вокруг трех высоких машалатов, или жаровен, упомянутых выше и разливавших яркий свет, вертелась и кружилась развеселившаяся толпа дикарей. Хозяйские невольники с пронзительными криками исполняли свои национальные танцы, подпрыгивая как хищные звери: это были не люди, а какие-то пляшущие черти; да и нельзя назвать пляской скачки, прыжки и кувырканья, с которыми они возились по двору без всякого такта и меры в большом беспорядке, как какие-нибудь гномы или помешавшиеся бесы. Они выли и ревели, как звери, так что мы просто не могли опомниться и не знали, что сказать. Они размахивали смертоносными трумбашами, а на ногах и на руках у них бренчали железные кольца. И над всем этим воем, криками и топаньем борющихся или пляшущих раздавались раздирающие звуки военной трубы. Нельзя описать, что это была за сумятица!

В таких увеселениях прошло несколько часов. Наконец мы сильно проголодались. Тогда принесли ужин. Прежде всего появился слуга с множеством салфеток на левой руке; каждому из присутствовавших он расстилал салфетку на колени; за ним шли двое других слуг с турецким умывальным прибором, тишт и берик. Первый несколько похож на рукомойник, но сверху покрыт прорезной крышкой с полочкой наверху, на которой положен кусочек мыла. Через эту сквозную крышку нечистая вода постоянно стекает вниз. Берик — кружка с крышкой, длинной шейкой и с