Из письма, полученного мною 26 апреля от барона, я узнал, что 23-го была Пасха. Я этого не знал и, оказывается, в пасхальное воскресенье был очень болен. Удаленный от всех родных обычаев, печально проводил я свои дни в этой деревушке, как бы оторванный от остального мира.

Второго мая спутник мой воротился. Мы начали серьезно приготовляться к намеченной поездке, несмотря на то, что нам представляли живущих в Такхалэ негров как самых заклятых врагов и, кроме того, настойчиво предостерегали нас от арабского племени баггара[154]. Эти баггара незадолго пред тем приходили в Кордофан в количестве до пяти тысяч человек, угнали скот, увели много людей и подвергались великому гневу правительства, которое намерено было наказать их за то; следовательно, теперь-то они и были всего опаснее. Однако нам ужасно не хотелось отказаться от своего заветного плана посетить страну, никогда еще не виданную европейцами; поэтому мы решились с возможными предосторожностями все-таки пуститься в путь.

Исполнение задуманного плана встретило такое препятствие, какого мы вовсе не ожидали. Мы ездили за некоторыми покупками в Обеид и 10 мая воротились в Мельбес для найма верблюдов. Вскоре к нам пришло несколько арабов, владельцев верблюдов, но ни один ни за какие деньги не согласился дать своих животных для путешествия в Такхале. Это нас очень раздосадовало, но через несколько дней мы имели основание возблагодарить судьбу, воплотившуюся для нас в образе темнокожих кордофанцев.

Недели за две перед тем в Такхале ушел большой торговый караван, к которому мы непременно и с большой радостью присоединились, если бы вовремя узнали об этом. Предводителем этого каравана был зажиточный и всеми уважаемый шериф (потомок пророка), везший негритянскому королю некоторые товары, им самим заказанные. По общим уверениям, под покровительством этого человека мы бы могли путешествовать совершенно безопасно. Но вдруг 14 мая несколько погонщиков, принадлежавших к этому каравану, воротились в Кордофан. Они рассказали, что негритянский король встретил их на границе своего государства и очень обласкал. Они без всяких опасений пошли к его столице, но еще не успели дойти, как на них напала толпа чернокожих; их повалили на землю, связали, избили до полусмерти, отобрали оружие и верблюдов и бросили на дороге без всяких средств к существованию. Из двадцати человек, ехавших с караваном, воротились в Кордофан только три погонщика, об остальных и слуху не было.

Этот факт достаточно показывает, с какими трудностями сопряжены путешествия в еще не изведанные страны Африки. Повсюду, куда только проникали белые, они возбуждали к себе ненависть чернокожих. Только тогда можно считать себя в безопасности от их мщения, когда благополучно минуешь области, в которых негры слыхали о белых людях; но все-таки следует быть очень осторожным и не подвергаться их вспыльчивым порывам. Путешественник, не знакомый с обычаями и нравами полудиких народов, из-за самого невинного недоразумения может навлечь на себя капризный гнев этих детей природы и пасть их жертвой из-за пустяков. Через некоторое время негр, может быть, и раскается в своей горячности, но уже будет поздно. При перечислении опасностей я забыл еще упомянуть об убийственном климате, который рано или поздно должен послужить предметом особых исследований, изучения. Я вовсе не отчаиваюсь в возможности дальнейших путешествий по Внутренней Африке или в отыскании источников Нила, но полагаю, что для выполнения такого предприятия необходимо снарядить многочисленную экспедицию из молодых и энергичных европейцев, снабженных всем необходимым и пользующихся притом деятельной поддержкой своего правительства; впрочем, замечу, что и в таком случае экспедиция заранее должна примириться с потерей 50 процентов своего персонала. Только германская держава или Англия могла бы поддержать такое предприятие; да, кроме немцев или англичан, едва ли кто-нибудь и решится на подобную попытку. Говорю это мимоходом; не имею ни малейшей претензии на основании собственного опыта произносить решительного суждения насчет возможности новых открытий во Внутренней Африке. Быстрое приближение дождливого времени, наша постоянная болезнь и истощение денег, взятых с собою на дорогу, побуждали нас как можно скорее возвратиться в Хартум. 20 мая я выехал из Мельбеса со всем своим багажом и возвратился в Обеид, где мы оставались несколько дней. 25 мая мы окончательно двинулись в обратный путь. Вьючных верблюдов отправили вперед и оставили при себе одного слугу, который должен был на своем верблюде везти еще живую подрастающую антилопу — сернобыка (Antilope leucoryx), у арабов называемую бахр эль хала. Это было не так-то легко сделать, как мы думали. Во-первых, нам стоило величайшего труда укрепить это большое неуклюжее животное (которое, по понятиям арабов, еще не может само ходить) на спине верблюда; антилопа скатывалась то с одной, то с другой стороны. Второе горе состояло в том, что ни слуга, ни верблюд никак не могли примириться с таким странным спутником. Антилопа бодала то того, то другого своими острыми рогами или так сильно толкала их в бока ногами, что и верблюд и всадник сильно ворчали и под конец первый, к великой досаде последнего, потерял терпение, взбесился и понес. После долгих напрасных попыток нам удалось наконец так укутать антилопу коврами, чтобы она не могла двигаться. Мы вышли из Обеида уже в сумерках.

До трех часов пополудни у меня был сильный пароксизм лихорадки, и я настолько ослабел, что насилу мог держаться в седле. Мой высоко навьюченный верблюд медленно шел впереди двух других и задумчиво шагал между зерибами квартала Тархарни, в котором мы чуть-чуть не заплутались. Как вдруг хеджин чего-то испугался, сделал несколько отчаянных прыжков и сбросил меня вместе с седлом, к чему я вовсе не был приготовлен. Разозлившегося верблюда поймали; я снова оседлал его, влез, но от слабости во второй раз упал и поехал дальше вовсе расстроенный. Ночь застигла нас вблизи крайних токулей Обеида; но уж я решительно не мог ехать дальше, и после такого короткого переезда пришлось ночевать в степи. Когда взошла луна, мы опять снялись с места и поехали по направлению к