— Артельщикам получить продуктовые, фельдфебелям — патроны! Три часа на подготовку, после чего выступаем!

Дубровин закрыл глаза. Как все радужно представлялось тогда, перед выходом… Против не умеющих организованно воевать красных — почти полноценная дивизия: 1-й и 2-й Партизанские пехотные полки, Кубанский юнкерский, Сводный Кубанский конный, две батареи, инженерная рота.

От которых сейчас осталась едва ли половина.

Красные, несмотря на громадный обоз беженцев, гирями висевший у них на ногах, дрались остервенело, отгоняя кусавших за пятки повстанцев Тамани и раз за разом сбивая заслоны казаков. Необстрелянные и не слишком умелые «партизаны»-добровольцы в лучшем случае могли держаться в обороне, и то в сторонке, не преграждая путь красным. А уж когда в наступающий табор влились матросы с затопленных в Новороссийске кораблей, тем более. По всей дивизии ходили жуткие слухи, как свирепствовали анархистские отряды неких Мокроусова и Щуся: осатаневшие братишки ходили в штыковые в одних тельняшках, с криками «Полундра!» и резались с кубанцами насмерть.

Дубровин еще раз прошелся по пыльной улочке между беленькими домиками окраины, где разместили остатки его роты. Новороссийск Партизанская дивизия не взяла, а заняла после ухода красных, вернее, вошла в уже занятый казаками город. Кубанцы немедленно начали расстрелы, поредевшую роту к ним не привлекали, она зализывала раны — лечилась, чинила обмундирование и амуницию. Ну, насколько это умели выжившие маменькины сынки, резко после боев повзрослевшие и приобретшие злую искорку в глазах.

Квартирьером, хорошо знавшим Новороссийск и встретившим роту, почему-то оказался флотский мичман, с которым Дубровин и Шварц в первый же вечер крепко поддали. Наутро в качестве «наилучшего средства от похмелья» мореман потащил всех в горы, на смотровую площадку. Шварц отказался, а Дубровин, проклиная свою сговорчивость, карабкался наверх, откуда им открылся великолепный вид, от которого капитан даже забыл про больную голову.

— Вон там, видите? — показывал мичман. — Шоссе на Геленджик, за ним цементные заводы и восточный мол. Справа пристани Владикавказской железной дороги…

— Это я знаю, мы же рядом с ними квартируем.

— Мое дело показать, — улыбнулся мичман. — Дальше течет Цемес, болото вокруг нее, собственно город и западный мол.

Дубровин приложил ладонь ко лбу и обвел глазами бухту:

— А что там торчит из воды за молом?

Веселость мичмана мигом улетучилась, он выдавил сквозь зубы:

— Корабли.

— Что-то непохоже.

— Одни мачты. Затопили их. Вон, левее — «Керчь», за ней линкоры «Воля» и «Свободная Россия», дальше крейсер «Прут», ну, бывший турецкий «Меджидие», штук десять эсминцев…

— Товарищи постарались?

— Они, чтобы немцам не отдавать.

— Ну хоть какая польза, — безрадостно хмыкнул Дубровин.

На полдороге обратно их встретил запыхавшийся посыльный с предписанием капитану срочно явиться в штаб за распоряжениями. Распрощавшись с мичманом, Дубровин широким шагом направился к батальонному адъютанту, молясь, чтобы роту не кинули в бой, в нынешнем состоянии она просто не выдержит. Но задачу поставили легкую: с утра обеспечить охранение в районе Цемесского болота.

Вечером, за ужином Дубровин и Шварц порадовались новостям с Востока: Корнилов успешно наступал на Ставрополь, громя отряды Сорокина, а вот приказ навевал нехорошие мысли. С первой же минуты в городе казаки открыли охоту за большевиками, матросами, красноармейцами и просто «сочувствующими». Новороссийск украсился повешенными на фонарных столбах и пристреленными прямо на улице — останавливали, заставляли снять рубаху, а если, паче чаяния, находили выжженую порохом татуировку якоря, кончали на месте. Раненых и тифозных выбрасывали из госпитальных окон на мостовую и рубили шашками. Непрерывная вереница ломовых телег целый день вывозила трупы в море.

В городе осталось до двух тысяч матросов с затопленных и ушедших кораблей — они поверили обещаниям службы в «Русской эскадре», но казакам плевать было на планы Корнилова разжиться флотом. После первого угара матросов, рабочих, жителей поплоше, всех подозрительных хватали и собирали в станционных пакгаузах, куда утром Дубровин и привел роту.

Ее тут же выставили в оцепление, прохаживаясь вдоль редкой шеренги «партизан», Дубровин хорошо видел происходящее: под дулами четырех пулеметов несколько сотен человек рыли широкую траншею. Молодые и здоровые парни копали, сжав зубы, но вдруг один воткнул лопату в землю и оскалился на распоряжавшегося казачьего офицера:

— Ну и что ты сделаешь, контра?

— Копай, сука!

— Не буду, стреляй так!

Офицер молча расстегнул кобуру и прицелился не в голову, не в сердце, а в живот.

Бах!

Казак прошел вдоль рва, нашел двух копавших медленно и тоже прострелил им животы. От такого ранения умирали не сразу, порой мучались по нескольку часов — трое стонали, корчились и ползали в крови и грязи, остальные продолжили рыть.

Один из новобранцев Дубровина сомлел, еще несколько стояли с белыми, без кровинки лицами. Таких стало еще больше, когда закончили копать и начался расстрел: ставили по одному на краю, лицом к траншее, и пускали пулю в спину или в затылок.

— Вашбродь, я же не матрос, я с цементного завода… — жалобно заголосил мужичок в гражданском.

Бах!

Собравшаяся на взгорке неподалеку толпа баб и стариков тихо подвывала, ветер нес пороховой дым и тошнотворно густой запах крови.

Закапывать досталось поредевшей роте Дубровина — почти все гимназисты и студенты, увидев слабое копошение тел в канаве, блевали, а некоторые наладились в обморок. Дубровин сам чувствовал себя на грани, но держался, Шварц тоже, только руки у него тряслись больше обычного. Спас их приехавший проверить состояние роты командир батальона,

— Я требую немедленно сменить нас! У меня уже больше полусотни сомлевших! — резче чем допустимо отрапортовал Дубровин.

— Кисейные барышни! — возмутился подполковник, но все-таки дошел до траншеи.

Вид шевелящейся земли и очередной обморок среди «партизан» не убедили его, но проходивший мимо казак остановился, скинул винтовку с плеча и врезал прикладом по недозасыпанной голове…

— Крак! — скорлупой треснул череп, вывалив розовые мозги.

Рядом свалился очередной «партизан».

— Капитан! Уводите роту на квартиры, или мы останемся без солдат!

— Есть! — козырнул Дубровин.

Самогон на их окраине закончился почти мгновенно — вся рота заливала ужас увиденного, пришлось отправлять денщиков и добровольцев в соседние места.

— В отставку. В отставку, — шептал Шварц, дребезжа стаканом по зубам.

Июль 1918, Харьков

Лютого мы сыскали легко, через оговоренные еще в Москве способы связи — письмо до востребования на почте или встреча в оговоренном месте в оговоренное время. Каждое утро в десять он выходил под часы у главного входа