ялтинских переговорах с Рузвельтом и Черчиллем. В том же месяце высокопоставленный советский дипломат в Лондоне заявил, что евреи имеют право на создание своего национального дома; в сентябре на учредительной конференции Всемирного конгресса профсоюзов в Париже ту же мысль проводил советский делегат Василий Кузнецов. Все это трудно было назвать случайностью: Кремль явно заигрывал с сионистами. Но заигрывал не более чем словами — реальные действия оставались прежними, довоенными, то есть были ориентированы на поддержку арабов. В том же 1945 году на учредительной конференции ООН в Сан-Франциско советская делегация автоматически голосовала в пользу любого арабского требования.

Чем объяснялась эта двойственность, приведшая в итоге к результатам голосования 29 ноября 1947 года и к последующим поставкам оружия из Чехословакии? Тем, что к тому времени Сталин еще не вышел из режима Ялтинской и Потсдамской конференций — режима дележки мира, завоеванного тремя мощными хищниками. До возвращения СССР в прежний режим борьбы с загнивающим империализмом с его традиционной безоговорочной ориентацией на союз с «национально-освободительными движениями» оставалось еще некоторое время. Еще оставалось время — до поддержки любых племенных царьков, лишь бы те выражали готовность стрелять в спину «белому колонизатору». Еще оставалось время — до спецлагерей для подготовки международных террористов. Еще оставалось время — до Кубы и Анголы, Индонезии и Вьетнама, до полного разрыва отношений с Израилем и горячих, на грани приличия, поцелуев Брежнева с Арафатом.

Все это будет, но пока что, в 1947 году, Сталин еще пребывает в режиме дележа. Ему мало Восточной Европы, он надеется получить в придачу вечную мечту российских правителей — проливы, прибить «щит на врата Цареграда». А для этого требуется поссорить между собой остальных двух партнеров по «Большой тройке» — США и Британию, которые, как назло, сговорились блокировать любое продвижение Советской России за уже оговоренные пределы. В этой большой игре Эрец-Исраэль интересует Сталина лишь как проблемный вопрос, камень преткновения, пространство для столкновения Англии с Америкой и их обеих — с арабами.

Расчет при этом непрост, но вполне логичен. Британия — против программы раздела (так как это открывает возможность для провозглашения независимого еврейского государства). Америке, в общем, данный вопрос безразличен — она просто не хочет ссориться ни с союзником, ни с арабами, а потому хотела бы вовсе остаться в стороне. Но всесильное еврейское лобби, конечно же, заставит Трумэна проголосовать «за». Трумэн так и поступит, хоть и знает, что его голос ничего не решит: у арабов вкупе с советским блоком все равно наберется больше. В итоге, с точки зрения американцев, и волки-сионисты будут сыты, и британско-арабские овцы целы. Но картина резко меняется, если советский блок нежданно-негаданно проголосует вместе с Америкой: в этом случае СССР и США выступают единым фронтом против Британии! Таким образом Америка против своей воли оказывается втянутой в конфликт — причем и против арабов, и против своего ближайшего союзника!

Эта стратегия Сталина увенчалась блистательным успехом. Анализируя ситуацию после голосования в ООН, ведущий вашингтонский политический обозреватель Константин Браун писал 3 декабря: «Военные наблюдатели замечают радостную готовность Советского Союза присоединиться к американской программе по созданию еврейского государства и считают это свидетельством успеха изощренного плана русских — поссорить Америку с арабами. СССР не нуждается ни в военно-воздушных базах на Ближнем Востоке, ни в ближневосточной нефти. Зато раздор между американцами и арабами стал для Советов впечатляющей стратегической победой».

Окончательное решение было принято, по-видимому, незадолго до 29 ноября. Так, еще в марте 1946 года на московской встрече министров иностранных дел стран-победителей англичанин Эрнест Бевин получил от русских недвусмысленное предложение: СССР поддержит интересы Британии в Эрец-Исраэль и в Египте, а взамен получит от нее обещание не допускать в район американцев. Когда Бевин и премьер-министр Британии Клемент Эттли отвергли заманчивый подарок, Сталин, следуя своей проверенной тактике, обратился к американцам. При этом он рассчитывал на продолжение политической поддержки, которую оказывало ему во время войны сионистское лобби Америки.

Ясно, что этот шаг не мог понравиться арабам. Однако, по мнению Сталина, они в полной мере заслужили щелчок по носу — и предпочтением, которое оказывали французам и англичанам, и союзом с нацистами, и послевоенной несговорчивостью. Довоенный расчет советской дипломатии на арабские компартии (а позднее — на арабские профсоюзы) провалился, поэтому волей-неволей пришлось смириться со сменой партнеров: теперь нужно было договариваться не с арабскими выпускниками московских вузов, а с шейхами, диктаторами и бедуинскими королями. В этой ситуации демонстративное сближение Советов с сионистами должно было намекнуть арабским властителям, что поддержка со стороны советского блока — отнюдь не безусловное благо, дарованное им на веки вечные. Хотите союза — заслужите его.

Бен-Гурион понимал эту логику с самого начала. Возвращаясь из Москвы в 1923 году, он набросал в блокноте тезисы, ставшие впоследствии основой тактики его взаимоотношений с Кремлем: «Немедленно изменить политику в отношении Советской России, прекратить всякие нападки на ее правительство, покончить с любым очернением…» Сразу после войны в Москву приехал посланник Бен-Гуриона, Яаков Клейнбаум, брат одного из лидеров «Хаганы» — крайне левого сиониста (и, по некоторым источникам, агента советской разведки) Моше Снэ. Клейнбаум провел ряд бесед с советскими руководителями, щедро раздавая авансы и клятвы в пролетарской верности. Вернувшись, он доложил Бен-Гуриону и Моше Шарету, что русских особенно интересует степень влияния сионистов Эрец-Исраэль на американские профсоюзы. Разумеется, Еврейское агентство сделало все, чтобы поддержать этот драгоценный интерес на максимальном уровне и не дать ему угаснуть.

Наличие в советской зоне оккупации большого количества уцелевших евреев и помогающих им посланцев организаций «Лехи» и «Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир» создавало благоприятную почву для общения советских офицеров и чиновников с левыми сионистскими активистами (Эцель и его отсидевший в ГУЛАГе командир Менахем Бегин не испытывали в отношении Советов никаких иллюзий, а потому и сотрудничать не пытались). В результате у многих русских создавалось устойчивое впечатление, временами очень близкое к истине, что перед ними — «свои люди», надежные проводники советского влияния на Ближнем Востоке, только и мечтающие о том, как бы учредить еще одну советскую республику со столицей в Тель-Авиве. Это создавало общий благоприятный фон, опосредованно влиявший на атмосферу отношений между советскими дипломатами и их сионистскими партнерами по переговорам.

В отличие от евреев Эрец-Исраэль, арабские лидеры не затрудняли себя попытками понять мотивы русской дипломатии — за что в конечном счете и поплатились. Сирийский коммунист Халед Багдаш в своих воспоминаниях напрямую обвиняет арабских политиков в том, что произошло в ООН 29 ноября 1947 года. «Арабские лидеры, — пишет Багдаш, — не только избегали давать русским