Та же мать отругает сына.

После нас будет всё, как и было,

Всё банально, Вселенной рутина.

Я брожу по осеннему саду,

Вспоминая всех тех, кто ушёл.

Мне не жалко их – просто так надо.

Ну, допустим, был, был и отцвёл.

Так светло от осеннего света,

С постоянным принятием судеб.

Всё случается, мы умираем,

Но от этого хуже не будет.

Как умирал день

Небо вспорол закат,

Кровь в горизонт стекла.

И, разбавляя боль,

Хлынула синева.

Птицы прощальный плач,

Солнца бегущего тень,

Рваная рябь небес.

Так умирал день.

Тихо спустилась ночь.

И, пелены развернув,

Тьма пеленала свет,

Будто бы он уснул.

Мчится кометы конь,

Слышится стон глухой,

Будто бы спящий день

На колеснице той.

Бледен ещё и хил,

Раны стянуло зарёй,

Запеленованный в ночь

День в колеснице живой.

Рвутся о ветер тугой

Простыни – облака.

Вот он! Как есть – живой!

Солнце держа в руках.

Сумрак кромсала заря.

Вырвался яркий свет.

День аккуратно ночь

Запеленал в рассвет.

«И хочется иметь вина и хлеба…»

И хочется иметь вина и хлеба,

И чистый лист, и острое перо.

Пусть будет в голове хотя бы небо,

Когда пишу на станциях метро.

И быть свободным в полном смысле,

Не скованным ни миром, ни виной.

Тем «Я», что наблюдает за тобою,

И видеть мир одной большой игрой.

«Я видел Бога. Бог молчал…»

Я видел Бога. Бог молчал.

Смотрел с сочувствием тревожно.

Потом, казалось, Он скучал,

И всё вдруг стало невозможным.

А после встал, сжал кулаки,

Убрал с лица тревоги маску.

«Мы слишком были далеки.

По новой Сложим эту сказку».