с песней строевой. Теперь нам стало многое яснее, нам больше не до жалостливых слов. Мы осознали долг свой и сильнее возненавидели своих врагов. Мы опровергнем хищные расчеты врагов, вломившихся в наш дом родной. На головы их наши самолеты обрушат тонны гибели стальной. Я не богат физическою силой, и каменщиком быть мне тяжело, но ненависть мне душу опалила и боль в суставах, как рукой сняло. Я кирпичи кладу немало дней уж, их много тысяч — кирпичей в стене. Порою так от них осатанеешь, что за едой их видишь и во сне. Я вовсе не герой и — не вините,— быть может, им не стану никогда, но все ж и я — необходимый винтик в машине коллективного труда. И я кручусь. А по соседству Кадак кричит подручной: — Верочка, раствор! — Посмотришь — прямо командир отряда, хоть и командует он до сих пор одною девочкой темноволосой: — Давай! Не медли! Поспевай за мной! — И Вере, черноглазой и курносой, так хочется поспеть — любой ценой. Так хочется, чтоб Кадак был доволен, девчонке, засучившей рукава. Эх, Верочка! Тебе сидеть бы в школе еще годочка три, ну, хоть бы — два. И вечером бы не в сыром бараке без задних ног валиться на кровать, а на галерке Ленского во фраке оплакивать и к Ольге ревновать. Однако детство навсегда осталось за рубежом нагрянувшей войны. Без дома и родных ты оказалась под небом незнакомой стороны. Тебя в сукно солдатское одели, спецовку дали, пару рукавиц... И так смешно висят поверх шинели два алых банта на концах косиц. А твой старшой, он кажется медведем, молчит он, будто полон рот воды... Но на работе за медведем этим следишь, как зачарованная, ты. И хорошо, что не к другим подручной попала ты, а именно к нему. С ним очень хлопотно, зато не скучно, с ним так... Но продолженье ни к чему! Растет завод. Строительство в разгаре. Все выше наша новая стена. Ну, как не вспомнить тут о комиссаре? Вчера мы с ним сидели допоздна. Иные в недовольстве настоящем обманом одурманиться спешат, но действие дурмана преходяще и за подъемом наступает спад. А комиссар глядит в лицо потерям по-большевистски. Он правдив и прям. И мы ему сегодня больше верим, чем верили отцам и матерям. Простой суровый облик комиссара мы в памяти навеки сохраним. Вот он вошел к нам. Вот присел на нары. И вот мы разговариваем с ним. На лоб его легла забота тенью, виски его блестят, как серебро... Еще не перешли мы к наступленью и все не радует Информбюро. И нелегко ему вести беседу, следя по недоверчивым глазам, поверил ли и слушатель в победу раз навсегда, как он поверил сам. Не как в какой-нибудь чудесный случай, а как в дорогу трудную, какой пройти ты должен над смертельной кручей и к цели выбраться
