Ч е л о в е к. Значит, я и вам обязан жизнью?..

Б а р о н (с напыщенным презрением). Вы ничем не можете быть мне обязанным. Я руководствовался только желанием графа… И его благом.

Г р а ф (стоит минуту онемев, потом заливается громким смехом). Нет, это уж слишком. Пан барон пытается меня шантажировать. Морально шантажировать… Когда это вам пришло в голову, дорогой кузен?

Б а р о н. Повторяю: если бы в соответствующий момент я не прервал допрос, вы имели бы дело с гестапо.

Ч е л о в е к. Что вы делали с Солдыком?

Б а р о н. Вы извините, но о некоторых вещах не говорят во время еды. (Встает.) Это верх бессмыслицы. Передо мной шпион, и этот шпион требует, чтобы я раскрыл ему наши следственные методы… (Графу.) Вы не забыли в этой своей идиотской забаве, что сейчас война?

Г р а ф. Война… Вы постоянно повторяете это скучное слово. Война, ну и что с того? Может, мне залезть под стол и там переждать ее? Вы мне ужасно надоели… Временами мне кажется, что я живу среди людей, что существует пафос, ирония, чистая, кристальная ненависть. Потом ставлю на какого-то Солдыка, и выходит, что должен благодарить барона… Трагедия переходит в тривиальность, тривиальность — в скуку, скука — в ничтожность. За несколько десятков часов до смерти я утопаю в одних тривиальностях.

Ч е л о в е к. Нет, это потому, что ничтожность в вас самих, вы сами — замаскированное ничтожество… (Кричит.) А вообще: перестаньте наконец кривляться… Вы убили человека!

Г р а ф. На кого вы кричите? На меня и на барона? Пан барон за последнюю неделю соизволил убить несколько сот человек, в том числе много женщин и немало детей. Однако на кого вы кричите? К кому вы обращаетесь: вы убили? Это мы убили Солдыка? А вы? Разве вы, прячась у него в лесу, уже тогда не вынесли ему приговор? А когда вы приказали ему везти себя ко мне, вы тоже не сознавали степени риска?.. Ведь ваше бегство стоило жизни целой деревне. Вы тоже их убивали. Но я вас в этом не упрекаю, я не такой демагог, как вы, мой дорогой. И не будем предъявлять друг другу претензий. А что такое Солдык? Цифра, нуль, ничто. Даже умереть не сумел… Не надо так огорчаться, мой дорогой. В самом деле не стоит.

Б а р о н. Я поражаюсь вам, пан граф.

Г р а ф. Вы это совершаете ежедневно, но сегодня лучше этого не делать. Ненавижу ханжество. (Человеку.) А с вами так: выбирайте — или вы считаете, что стоите жизни других, или сами отдаете себя в руки неприятеля.

Ч е л о в е к (угрюмо). Уже отдал.

Г р а ф (подносит бокал с шампанским к свету, зажмуривает глаза). Пожалуй, вы меня переоцениваете. Верно, барон? С точки зрения патриотизма мы с вами враги, дорогой барон, но с точки зрения общечеловеческой вполне можем поиграть в шахматы. Полагаю, однако, что вы согласитесь выпить со мной бокал шампанского?..

Б а р о н (с глуповатой улыбкой). Ведь у нас сегодня что-то вроде поминок. Должен признать, что я тоже как-то полюбил вашего Солдыка…

Ч е л о в е к (неожиданно). Хватит. (Смотрит как завороженный на тонкую морщинистую шею графа, потом вдруг бросается и хватает его за горло.)

Барон выхватывает из кобуры револьвер, но не успевает выстрелить, ибо в этот момент в дверях появляется  г р а ф и н я - ж е н а.

Г р а ф и н я - ж е н а (не переступая порога). Спокойствие, господа.

Человек отпускает графа. Все застывают, глядя в окна, за которыми раздается глухой гул канонады. В противоположной двери появляется  л а к е й.

Л а к е й. Посыльный из штаба к пану барону. Вас срочно вызывают.

III

Все как в начале драмы. Ночь. Г р а ф, шахматы. Только в камине не горит даже слабенький огонь. Зато в гуле канонады уже явственно различимы пока еще отдаленные автоматные очереди. Окна время от времени освещаются отдаленным светом взрывов. Слышен свист какой-то шальной пули. Граф встает с табурета. Сгорбившийся и старый, он с трудом скрывает страх. Вытягивает ладони над свечой и с удивлением приглядывается к дрожащим пальцам. Резко отворачивается, бегает по залу, садится за шахматный столик, пытается переставить фигуру, но рассыпает пешки.

Г р а ф (вскакивает и зовет). Жозуэ! Жозуэ!

Никто не отвечает.

Жозуэ! Куда подевался этот проклятый лакей?

Входит  г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а  с керосиновой лампой в руке. Она волочит за собой длинный размотанный бинт. В этом есть что-то гротескное и вместе с тем жуткое.

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Ты забыл, Альфонс, что твой Жозуэ сегодня еще днем сбежал… Ты не должен здесь сидеть — здесь столько окон. Могут в тебя попасть…

Г р а ф. Не раздражай меня, старуха… Я подожду их в салоне. Не думай, что я боюсь. Просто мне одному скучно.

Входит  ч е л о в е к. Он направляется к окну, минуту стоит спиной к зрительному залу, потом поворачивается с радостным лицом.

Ч е л о в е к. Прорвали. Я знаю их. Через час будут здесь… (Замечает рассыпанные шахматные фигуры, подходит к столику и устанавливает их.) Сыграем, пан граф? Уж теперь наверняка у нас осталось мало времени…

Г р а ф (вздрагивает, как будто его пронзила дрожь). Не могу усидеть на одном месте, слишком холодно. (Плаксиво.) Ведь здесь никто не топит… Никто не побеспокоится, чтобы в доме была хоть капля тепла. У меня совсем окоченели ноги и руки… Где моя жена?

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а (с несвойственной ей серьезностью). Ты осуждаешь ее?

Граф беспощадно молчит.

Однако решился на это?

Г р а ф. На что, черт возьми? О чем ты говоришь?

Г р а ф и н я - п р и ж и в а л к а. Не притворяйся. Только что ты осуждал ее за то, что она сбежала с лакеем. Ты никогда ее не любил и никогда ей не верил. А кому ты по-настоящему верил? Кого ты хочешь судить? Всю жизнь ты считал меня сумасшедшей, потому что я ждала большевиков. Но ни разу не подумал, что я просто ненавижу тебя. За ту селедку, которую ты давал мне три раза в неделю, за те одинокие вечера в сочельник, которые я проводила, запершись в своей комнате, а ты присылал мне облатку через лакея. За то одиночество во время болезни, когда я видела только доктора и ксендза. А все мое общение с вами заключалось в том, что я слушала ваши шаги в этих мертвых покоях. Сумасшедшая. С каким удовлетворением ты внушал старой женщине, в которой, впрочем, никогда не видел женщины, что вплоть до самой смерти ей суждено лелеять наслаждение, испытанное во время бесчестия. Вымытый с ног до головы, выполосканный в воде с мылом, чистенький как рыба, ты был, в сущности, отвратительным неряхой, копавшимся во