Сергей Филимонов
Когда становится слишком тихо
Последняя ставка
От автора:
«Я не верю в святых и не верю в окончательное зло. Мне кажется, человек устроен куда сложнее: в каждом из нас есть место и для света, и для грязи – и оба пытаются доказать, что они настоящие. Я всегда считал, что человеческие пороки – это не грехи, а просто способы не сойти с ума от пустоты. Каждый находит свой – кто-то пьёт, кто-то молится, кто-то крутит рулетку. Но суть у всех одна: страх остаться наедине с самим собой, когда в комнате становится слишком тихо.
Мне хотелось написать не о пороках, а о людях, которые через них пытаются дотронуться до жизни. Не осуждая, не оправдывая – просто показывая, как легко потерять себя в попытке что-то почувствовать.
Каждый из этих рассказов – это маленькая исповедь без церкви, маленькая драма, в которой никто не следит за тобой из-за кулис. Мир редко даёт второй шанс, но иногда он хотя бы позволяет нам увидеть себя со стороны».
ПОСЛЕДНЯЯ СТАВКА
Настоящая зима в этом городе подкрадывалась исподтишка. Она не приходила с метелями, а просачивалась в его каналы ледяной изморосью, что неделями висела в воздухе. Город стоял, как гигантское, заброшенное казино, где вместо неоновых огней горели тусклые фонари, отбрасывающие на брусчатку длинные, пляшущие тени – карикатурные силуэты одиноких прохожих, спешащих укрыться от собственных мыслей.
Леонид зашел в это место так же, как когда-то заходил в пустую квартиру после похорон Анастасии – потому что больше идти было некуда, а остановиться означало услышать тишину. Тишину, в которой уже не звенел ее смех.
Он не помнил, кто впервые упомянул это место – будто само слово «Азарт» однажды всплыло в голове и больше уже не отпустило.
Вывески не было. Только тускло горящий газовый рожок в форме полумесяца над тяжелой, черной, обитой потрепанным бархатом дверью, в складки которого въелась вековая городская копоть. Надежды больше не было. Надежда была для тех, кому есть что терять. У него оставалась только боль, и он пришел поставить на кон именно ее.
Внутри смешались запахи красного дерева, выдохшегося табака и воска, который прятал под собой пыль прожитых лет. Откуда-то тянуло холодом, проникавшим в самую глубь. Ни толп, ни смеха, ни звона монет.
Только хриплый саксофон за стеной – он тянул медленную, усталую мелодию, в которой слышались и похороны, и любовь, и то редкое спокойствие, что наступает, когда всё уже позади.
За единственным столом, освещенным низко висящим абажуром с зеленой бахромой, сидел человек. Его лицо тонуло в глубокой тени, отбрасываемой полями шляпы, а руки, облаченные в безупречно белые, но до странности безжизненные перчатки, лежали на столе неподвижно. Перед ним не было ни рулетки, ни карт. На зелёном сукне лежала бесформенная стопка старых снимков, пожелтевших открыток и обрывков бумаги с торопливыми надписями – словно чьи-то жизни, собранные в одну свалку воспоминаний.
– Правила просты, – голос крупье звучал безразлично, как шелест переворачиваемой страницы. – Вы ставите одно воспоминание – любое, но своё. Оно исчезает навсегда. Взамен память может вернуть вам другое. Какое – решит случай. Иногда – самое дорогое. Иногда – вовсе ничего. Всё честно, всё зависит от удачи.
Леонид молча кивнул, чувствуя, как знакомая ледяная гиря в груди, та самая, что поселилась там в день похорон, сжимается в тугой, раскалённый ком. Он не стал искать в карманах кошелёк, как это делал ранее, приходя в игорные дома. Вместо этого он зачерпнул из глубин сознания образ – это был детский рисунок – мелками, на обороте обоев. Леонид, лет десяти, сидит с удочкой на берегу какого-то забытого озера, а рядом его отец, ещё молодой, загорелый, курит папиросу и смотрит на воду. Воспоминание было тусклым, выцветшим, почти без запаха и эмоций. Так, просто фон.
– Ваша ставка, – констатировал крупье.
И Леонид почувствовал это странное опустошение, будто в его внутренней библиотеке, в самом дальнем и пыльном зале, с полки бесшумно исчезла одна никому не нужная книга. Образ озера, отца, удочки – растворился, оставив после себя лишь чистый, белый ярлык с надписью: «Лето. Озеро. Отец. Рыбалка». Без деталей. Без чувств.
Но взамен… О, Господи, взамен. В его сознании, прямо за глазами, вспыхнуло – ярче любой реальности. Как он впервые, по-настоящему, по – взрослому поцеловал Анастасию в подъезде их дома, под висящей на проводе лампочкой, что раскачивалась от сквозняка и отбрасывала их безумные тени. Её губы были прохладными и влажными от дождя за окном и пахли вишнёвой помадой. Он чуть не вскрикнул от нахлынувшей волны, от этого почти физического удара по нервам. Это было ярче, острее, насыщеннее, чем в самой жизни. Казино давало не саму память, а её идеализированный, очищенный от шелухи, от быта, от случайных помех концентрат – самый чистый и самый жестокий наркотик.
Вкус возвращенного мгновения оказался сильнее любой боли. Он хотел еще. Хотел вернуть все.
– Продолжаем? – спросил крупье. В его тоне не было ни поощрения, ни осуждения, ни даже интереса. Лишь плоская, абсолютная уверенность дилера, который знает, что клиент уже на крючке, что он будет возвращаться снова и снова, пока не останется голым.
На следующий день он спешил туда же. Уже без колебаний, почти с нетерпением – как возвращаются туда, где хоть на миг можно снова почувствовать себя живым. Всё повторилось: тот же стол, тот же зелёный абажур, тот же приглушённый саксофон, тот же голос, в котором не было ни капли человеческого участия.
– Ваша ставка?
Леонид закрыл глаза. Вспомнил день похорон. Серый дождь, зонты, капли, стекающие по чёрным перчаткам, хриплый голос священника и шорох гравия, шуршащего под ногами. Холод, который не спасали ни плащ, ни водка после кладбища. Он выложил это воспоминание на сукно – спокойно, даже с облегчением.
Крупье не стал тасовать колоду. Его перчатки скользнули по стопке, и он, не глядя, выдернул карту.
– Баланс восстановлен, – тихо сказал он. – Память всегда ищет равновесие.
И в тот миг в голове вспыхнуло – остро, как осколок. Первое утро в их старой, дореволюционной квартире с высокими потолками. Солнечный зайчик, пойманный в ловушку хрустальной подвески люстры, плясал на лепнине. Из кухни доносился запах особенного жареного кофе, который исходил только тогда, когда его готовила она. Смутная, не
