как прививал молодые яблони, как радовался первому урожаю, как переживал, когда в один год мороз побил большую часть завязи. Всё это было… В прошлом. В другой жизни.
В той, другой жизни, у них была корова и лошадь «на четыре двора». Забрали окаянные власти. Как и конфисковали огромный амбар, покрытый жестью, под клуб. Да только так ничего и не сделали. Клуб устроили в храме Божьем, устроив сцену прямо в алтаре. О прочих кощунствах Семёну Макаровичу и вспоминать не хотелось. Сам амбар установили на окраине села близ речушки, содрали жесть для иных нужд, оставив добротный сруб стоять под открытым небом, словно с отсечённой головой. Авдотья Михайловна до сих пор слезами истекала, глядя на гниющие и рассыпающиеся стены так никому и не нужному, как оказалось, их амбара.
Не мытьем, так катаньем их загоняли в колхоз. Всех стригли под одну гребёнку. Зажиточные крестьяне, будь то кулаки или середняки, как и их семья, вызывали ненависть, основанную на банальной зависти. Да и сам Семён Макарович был костью в горле — потому что руки «золотые», впрочем, как и у всех в его роду. Брата за отказ вступить в колхоз в Сибирь согнали со всем семейством. Вот и его прижали к стенке…
Жизнь простых людей переменилась, разделившись на до и после. Изменились устои и нравы, на смену многовековой вере пришло безбожие и поругание святынь. Такие душевные раны не заживают.
— Прости им, ибо не ведают, что творят!
А себя кто простит? Своих предков, что творили «новую жизнь»? И какой ценой?
Яблони в цвету за мною мчатся, Яблони в цвету зимою снятся, Вновь издалека плывут в виденьях Белые снега цветов весенних.
Конец.
