— Она знала? — тихо спросила я, глядя на фотографию, где Ольга вела за руку подросшего Арсения по осеннему парку.

— Сомневаюсь, — покачал головой Макаров. — Судя по всему, классический случай. Влюбленная, безоговорочно верящая каждому его слову. Она носит ему передачи, ходит на редкие свидания, что разрешены. И верит, что его подставили, оболгали, что он — гений, ставший жертвой интриг. Он продолжает кормить ее этой ложью, а она — продолжает в нее верить.

Я закрыла папку. Внутри не было ни злости, ни торжества. Только глухая, тихая печаль. В каком-то смысле я ее понимала. Я тоже когда-то жила в удобной, красивой лжи, и пробуждение было мучительным. Она выбрала свою правду. Ту, в которой он — не монстр, а оклеветанный герой. Что ж, если ей удобно быть слепой, это ее право.

Вечером, когда я вернулась домой, Алексей был уже там. Он стоял у окна и смотрел на город.

— Ну что? — спросил он, не оборачиваясь.

— Они живут. У них все будет хорошо. Насколько это возможно, — ответила я. — Она верит ему. Считает его жертвой.

Он не стал комментировать. Просто подошел и обнял меня. Крепко, молчаливо. И в этом объятии было все — и понимание, и поддержка, и наше общее прошлое.

— Все закончилось, — прошептал он мне в волосы.

— Да, — выдохнула я, прижимаясь к нему. — Теперь — да. Все закончилось.

За окном загорались огни огромного города. Каждый из них — чья-то история, чья-то судьба. Моя история тоже продолжалась. Но теперь я писала ее сама. Клетка была открыта. Птица была свободна. И небо впереди было безгранично.

Конец