Глэй подвёл меня ближе, громко здороваясь с виконтом Тарнессом, и мы оказались в двух шагах от Дэйрона. Он повернулся. Его тёмные глаза зафиксировали сначала Глэя, потом меня, и на долю секунды что-то в его лице изменилось, едва уловимо.

Его взгляд опустился. Скользнул по моему платью, серебристому, мерцающему в свечном свете. Задержался на ландыше на моей шее. И опустился к моей руке, свободно лежавшей вдоль тела.

Я видела, как он смотрит на мою ладонь. В прошлой жизни этого момента просто не было. Тогда Дэйрон так не смотрел. Но сейчас что-то изменилось.

Мой пульс скакнул. Я чуть подняла ладонь, начиная движение, которого в прошлой жизни себе не позволяла, и в этот момент сбоку вклинился Лифас.

Он появился стремительно. Его белый мундир сверкал золотым шитьём, длинные светлые волосы были собраны на затылке серебряной заколкой, и от него пахло тяжёлыми, дорогими мужскими духами.

Он перехватил мою руку прежде, чем я успела её протянуть. Просто взял, уверенно, по-хозяйски, и поднёс к губам.

— Леди Дэбрандэ, — произнёс он, и его голос был бархатным, с обволакивающей теплотой, от которой в прошлой жизни у меня подгибались колени. — Позвольте представиться. Лифас Эстен. Я заметил вас ещё за ужином и не мог устоять.

Его губы коснулись моей кожи. Тёплые, сухие, уверенные. И от этого прикосновения внутри меня что-то вздрогнуло и заледенело.

Краем глаза я видела Дэйрона. Его лицо стало каменным, ровным, абсолютно закрытым. Он отвернулся и сделал шаг назад, как делал это, вероятно, всю свою жизнь.

— Вы окажете мне честь? — спросил Лифас, всё ещё держа мою руку.

Отказать наследному принцу в танце было равнозначно публичному оскорблению императорской семьи. Глэй за моей спиной наверняка сиял от восторга.

— Конечно, ваше высочество, — ответила я ровно.

Он вывел меня на паркет. Оркестр заиграл вальс. Его рука уверенно легла мне на талию и он умело повёл меня в танце с безупречной техникой и лёгкой улыбкой.

В прошлой жизни я краснела. Путалась в шагах. Спотыкалась. А Лифас прижимал меня теснее, пользуясь моей неловкостью, и шептал что-то на ухо, от чего я заливалась ещё гуще и чувствовала себя одновременно самой счастливой и самой жалкой девушкой на этом балу.

В этой жизни я держала дистанцию. Когда его рука попыталась сместиться ниже по талии, я чуть отстранилась, и его пальцы вернулись на место, будто натолкнулись на невидимую стену. Его улыбка на мгновение дрогнула.

— Вы прекрасно танцуете, леди Дэбрандэ, — сказал он, склонившись ближе. — И выглядите потрясающе. Это платье вам очень к лицу.

— Благодарю, ваше высочество.

— Скажите, вы часто бываете при дворе? Мне кажется, я бы запомнил такое лицо.

— Я редко покидаю поместье, ваше высочество.

— Какая жалость. Столица многое теряет.

Заученные фразы. Отработанный набор придворного обольщения, который Лифас, вероятно, использовал на каждой второй дебютантке, меняя только имена. В прошлой жизни каждое его слово казалось мне личным, уникальным, адресованным только мне.

— Вы молчаливы, — заметил он, и в его голосе впервые мелькнула нотка раздражения, быстрая, как искра, тут же погашенная. — Я вас смущаю?

— Я просто наслаждаюсь танцем, ваше высочество.

— Просто наслаждаетесь, — повторил он, и его светлые глаза чуть сузились. Видимо, он привык к другой реакции. К заливающимся краской щекам, к дрожащим голосам, к восторженным взглядам снизу вверх. А я смотрела ему прямо в глаза и отвечала так, будто беседовала с торговцем тканями о цене на лён.

Музыка стихла. Я отступила на шаг и присела в безупречном реверансе.

— Благодарю за танец, ваше высочество. Позвольте откланяться.

Лифас стоял, и его улыбка, по-прежнему мягкая и обволакивающая, едва уловимо провисла по краям.

— Разумеется, леди Дэбрандэ, — произнёс он холодно. — Надеюсь, мы ещё увидимся.

Я развернулась и пошла обратно к отцу.

Через зал, у противоположной стены, Мардин смотрела на меня. Её зелёные глаза горели ядовитым огнём. Злость. Зависть. Ревность, такая густая и жгучая, что она пропитывала воздух вокруг неё, как дым от пожара.

И я знала, совершенно точно знала, чем это обернётся.

Я вернулась к Глэю, который стоял у колонны с выражением человека, только что выигравшего в лотерею. Виллария была рядом, и на её лице читалась сложная смесь торжества и тревоги. Танец с принцем был мечтой, которую она лелеяла годами. Но танцевала не та дочь.

Я взяла стакан воды с подноса проходящего лакея и встала у стены.

Вечер продолжался. Музыка играла.

А взгляд Мардин жёг мне щёку, как раскалённое клеймо.

Через полчаса я увидела дедушку.

Диваль Клэйборн стоял у дальней колонны, в парадном мундире генерала в отставке, тёмно-зелёном с серебряными эполетами. Он был один и его широкая, прямая фигура выделялась среди расфранчённой толпы, как дуб среди декоративных кустов. Рядом с ним поздороваться подходили то один, то другой, коротко, с почтительными кивками, и отходили быстро, будто погрелись у костра и отступили, пока жар терпим.

Я отделилась от стены и пошла к нему. Глэй с Вилларией были заняты разговором с баронессой Вальт и моего ухода просто не заметили.

Дед увидел меня, когда я была в десяти шагах. Его серо-голубые глаза чуть потеплели, морщины вокруг них собрались в знакомый узор, и он кивнул мне.

— Дедушка, — сказала я, подойдя.

— Внученька, — он окинул меня взглядом сверху донизу, задержался на платье, на ландыше, на лице. — Красивая. Вся в мать.

— Спасибо.

— Душно здесь, — он поморщился, покосившись на толпу. — Пойдём, подышим.

Мы вышли через боковую дверь на террасу, нависавшую над дворцовым садом. Ночной воздух ударил в лицо, прохладный, пахнущий мокрой листвой и поздними розами. Внизу тянулись дорожки, посыпанные гравием, и тёмные силуэты подстриженных кустов. Фонари горели через один, и тени от них лежали на траве длинными, косыми полосами.

Дед привалился к каменным перилам, поставив бокал на балюстраду.

— Я подал прошение императору, — сказал он без предисловий. — Три дня назад. О признании тебя моей прямой наследницей и возвращении в род Клэйборн.

Сердце стукнуло.

— И?

— Канцелярия приняла. Эстен лично ознакомится с документом на этой неделе. У него ко мне есть собственный интерес, военная реформа, которую он готовит, требует моих старых