- Это точно, - поддержал Пётр Григорьевич. – Капитализм тем и страшен, что человек человеку волк. Я до сих пор конец девяностых не могу забыть. Сейчас в России, конечно, многое поменялось, лучше жить стали, но всё-таки такого, как у нас нет. И не будет. Другой социальный строй.

По коридору прошла проводница, сообщая, что началась санитарная зона, что поезд подъезжает к Минску. Мать с дочерью попрощались и, подхватив сумки, покинули купе. Людмила достала венок, повесила на плечо сумку и вышла, забыв попрощаться. Больше попутчиков до Баранович не было. Мерно стучали колёса, звенели ложечки в стаканах, в соседнем купе кто-то громко рассказывал анекдоты.

«Наша жизнь – она похожа на этот поезд, - думал Пётр Григорьевич, - так же едем от станции к станции, от города к городу, от года к году, и когда-то будет конечный пункт. Люди заходят, проводят с тобой какое-то время и выходят, и когда-нибудь выйдешь ты».

Он смотрел в окно – поля, лес, озеро с лебедями, над всем этим синее небо, белые облака. Пронеслась стайка косуль, мерно вышагивали аисты, паслись флегматичные коровы.

Обычная Беларусь…

Удивительная Беларусь!