Я вошел, закрыв дверь за собой. Защелкнул замок. Теперь, если кто-то придет, у меня будет несколько секунд, чтобы кинуться к единственному в комнате окну.

Пришлось работать почти на ощупь: даже мое зрение с трудом могло разобрать выцветшие надписи на корешках в густой тени между стеллажами. Я поводил рукой вдоль полок. «Приют № 4. 20–23 г. г.», «Приют № 1. Личные дела. А-Г». Система была, но запутанная.

Последовательно, полка за полкой, начал поиск. Пальцы скользили по шершавой бумаге, глаза выхватывали цифры и номера. Вот он. Целый отдельный шкаф с надписью «№ 7. Принято после расформирования».

Надежда горячо кольнула под ребра. Я потянул на себя первую папку. Внутри были аккуратные подшивки: личные дела, медицинские карты, фотографии.

Дети, которых перевели сюда, в первый детдом. Дела были в порядке, но мне это было бесполезно. Меня не переводили. Меня забрали.

Отложил эту папку, взял следующую. И быстро понял, что столкнулся с настоящим хаосом. Документы были спутаны, какие-то явно относились к другим делам, почти везде не хватало страниц. Это была почти что груда бумаг, перемешанных, видимо, впопыхах при переезде.

Заявления об усыновлении, справки, расписки, какие-то служебные записки — все перемешалось. Фотографии, где они были, приколоты к некоторым делам скрепками, но их было мало. И почти все — на детей постарше, от пяти лет и выше. Улыбающиеся, хмурые, испуганные лица смотрели на меня с пожелтевшей бумаги.

Я начал перебирать дела, пытаясь вычленить хоть какую-то систему. Имя, год поступления, год выбытия, причина выбытия («усыновление», «перевод», «достижение возраста»).

Фотографии грудничков не делали. Как я должен был найти себя? Меня звали просто Саша. Год рождения — примерно 1031-й. И ключевая деталь: меня принес старик. Это было все, что я знал.

Принялся выуживать из груды любые документы, где фигурировал год 1031-й или 1032-й. Проблема в том, что часто было непонятно, что именно произошло в этих годах.

Для удобства я складывал неподходящие или непонятно к чему относящиеся дела на стоящий тут же стол. Прошло несколько часов. Пальцы стали липкими от смеси пота и пыли. В горле першило.

Я развязал тугой узел веревки очередного дела, сдирая ее ногтями. Внутри лежало всего несколько листов. Первый — обычная анкета воспитанника. Графы, заполненные тем же убористым почерком.

Имя указано не было, оно писалось на титульном листе, который отсутствовал. Но дальше стало интереснее. Пол: мужской. Дата поступления: 15.03.1032 года. Возраст на момент поступления: приблизительно 1 год 2 месяца. Доставлен неизвестным гражданином. Приметы: волосы русые, глаза серые.

Это было оно. Я был уверен на девяносто процентов. Дальше шла краткая, в три строчки, справка о здоровье: «практически здоров, признаков врожденных болезней нет» и… все. Это была одна-единственная бумажка, выпавшая из другой папки.

Но в самом низу первого листа, в углу, была еще одна мелкая пометка с номером дела. Я тут же начал лихорадочно, но теперь с пониманием, рыться в уже просмотренных бумагах, проверяя углы и корешки на схожие номера.

Система, хоть и запущенная, существовала. Основное личное дело — это одна часть. Должны были быть приложения: медицинская карта, возможно, внутренние служебные записки, входящие документы, расписки.

Я переключился на поиск не по именам, а по этому номеру. Это оказалось проще. Я проверял корешки папок, заглядывал в несортированные кипы бумаг и конвертов на нижних, самых пыльных полках, раздвигал толстые фолианты отчетов.

Минут через двадцать, уже почти отчаявшись, чувствуя, как время безжалостно утекает, я наткнулся на невзрачную картонную папку. На ее корешке почти стершимися чернилами был выведен тот же номер.

Первый лист — справка о первичном медицинском осмотре. Вес, рост, отметки о прививках. Ничего полезного. Второй лист — казенный бланк с заголовком «Сопроводительная записка». Тоже не особо важно, но на полях было выведено карандашом «Сева?» и обведено в неровный кружок.

У меня перехватило дыхание, в груди что-то сжалось. Тетя Катя сказала, что директор детдома был родственником дяди Севы и решил отдать меня им, чтобы сохранить деньги от старика в семье. Пометка подтверждала: да, это именно мое дело, оно вело к семье Котовых.

Я перевернул хрупкий лист. На обратной стороне была еще одна короткая строчка, вписанная тем же почерком, но другими, более яркими, возможно, позже добавленными чернилами.

«Контакт: г. Мильск, Нижняя Слобода, дом 14 по Ткацкому переулку. Спросить Червина, сказать, что к Федору Семеновичу».

Я сунул драгоценный, хрупкий листок за пазуху, прямо к телу, подпоясался туже, чтобы он не выскользнул, и начал лихорадочно, почти вслепую, сгребать разбросанные по столу и полу бумаги обратно в папки.

Голова гудела после бессонной ночи, от усталости и взбудораженности одновременно, пальцы плохо слушались, сминая углы листов. Положить все точно на свои места, восстановить как было, уже невозможно — я просто запихивал стопки на ближайшие свободные полки, стараясь хотя бы создать видимость, что здесь не хозяйничали. Главное было — успеть уйти до того, как…

Пронзительный, дрожащий звон разорвал сырую утреннюю тишину. Небольшой медный колокол, бивший где-то на втором этаже, в коридоре. Побудка. День начинался.

Проклятье. Я просто забросил оставшиеся бумаги на полки, метнулся к окну, задев плечом угол стеллажа. Через мгновение уже был на подоконнике, откидывая скобу.

Холодный утренний воздух ударил в лицо. Внизу, во внутреннем дворе детдома, было пока пусто, но из самого здания уже доносились первые сонные голоса, шарканье босых ног по полу, чей-то плач.

Я перекинул ногу через раму и спрыгнул в сырую, примятую траву, приземлившись на полусогнутые ноги с мягким, глухим звуком. Колени амортизировали удар без усилия.

— Эй! Ты! Стой!

Голос прозвучал резко, сипло и неожиданно близко, прямо слева. Из-за угла здания, из узкой служебной калитки, вышел дворник с деревянной метлой в руках — коренастый, плечистый мужчина в грязном засаленном фартуке.

Рванул от него к противоположной стороне двора, где стоял чугунный забор. За спиной раздался истошный крик: «Держи! Грабитель! Воры!» Но держать было уже некого — двор опустел.

Я подбежал к забору, даже не сбавляя шага оттолкнулся от земли, легко перемахнул через навершия и приземлился уже на булыжной мостовой переулка. Еще секунда — и нырнул в первую же арочную проходную между домами, потом свернул направо в узкий проулок, и налево — на более широкую улицу.

Все. Ушел.

Дальше бежал ровным быстрым шагом, не замедляясь, пока не оказался в десятке кварталов от детдома, в уже знакомом, грязноватом районе с трактиром